ГЛАВА 42.«Любовь»
Молодая санитарка Галя, выглянув из-за стекла регистратуры, увидела на зелёном линолеуме тёмный, расширяющийся ручей.
— Божечки! — её вопль был скорее мычанием от ужаса.
Она рванула к кушетке. Девушка на ней была не просто бледной. Она была фарфоровой, прозрачной, будто жизнь уже покинула её, оставив лишь красивую, хрупкую оболочку. И эта жизнь вытекала из неё, обильно, безостановочно, пропитывая темно–зелёную юбку густым алым цветом.
Галины пальцы, дрожа, нащупали тонкую, как ниточка, пульсацию на шее. Она была такой слабой, такой ускользающей.
—Доктора Новикову— её крик вывел из ступора санитара-мужчину. Тот подхватили кушетку и покатил её, не разбирая дороги, в глубь коридора, к дверям с красным крестом. Колесо оставляло за собой прерывистый, страшный след.
Новикова Зинаида Павловна спала в комнате отдыха, когда в дверь застучали. Она вышла, поправляя очки, ещё во власти сонной тяжести, но увидев то, что вкатили в реанимацию, проснулась мгновенно, всем нутром, каждым профессиональным нервом.
—Что? Кто?
—Подбросили… у порога… — запыхавшись, сказала Галя. — Кровотечение, предположительно маточное, очень массивное. Пульс нитевидный, давление падает. Беременна, срок… небольшой, видимо.
—Группа крови? Аллергии? Имя? — вопросы сыпались автоматически. Ответом была тишина. «Безымянная». Одна из тех, кого привозят ночью, чтобы не отвечать на вопросы.
Ее руки, большие, неуклюжие на вид, касались её живота с нежностью. Пальпация подтвердила худшее: матка была не в тонусе, мягкая, болезненная. И эта кровь… Её было слишком много. Для одного человека — слишком много.
—Готовьте операционную. Экстренно. На выскабливание и остановку кровотечения, — ее голос был ровным, металлическим. Внутри же всё сжималось в холодный ком. Она понимала. Понимала, глядя на эту девочку, что спасать придётся только её. Второе сердце, что билось под сердцем матери, уже не билось.
Её раздели, подключили к аппаратам. Цифры на мониторах были безжалостны. Кислородная маска на лице казалась неестественно большой. Зинаида Павловна , моя руки, смотрела в стену, собираясь с мыслями. Она вспомнил свою дочь, почти ровесницу этой незнакомки. И тихую ненависть к тому, кто это сделал, закипела у нее в груди
Операционная освещалась ярким, безжалостным светом. Тело Нади, прикрытое стерильными простынями, казалось ещё меньше, ещё беззащитнее. Анестезиолог кивнул: «Можно».
Работа началась. Женщина действовала чётко, быстро, её движения были отточены годами. Но внутри каждый его шаг отдавалось эхом трагедии.
«Вот она,матка. Раскрыта. Травмирована».
«Вот сгустки.Много».
«Плодное яйцо…деформировано. Отслойка полная».
Она удалял остатки беременности, эту надежду, превратившуюся в медицинские отходы.
«Прости,малыш, — думал она, сосредоточенно глядя в увеличительное стекло. — Тебе здесь не дали шанса».
Потом была борьба за матку, за то, чтобы она сократилась, закрыла раненые сосуды. Лекарства, шов, повторный осмотр. Кровотечение понемногу сдавалось. Цифры на мониторе, медленно, нехотя, поползли вверх. Давление. Сатурация. Сердце билось упрямее, словно сама девушка, где-то в глубине комы, цеплялась за жизнь из последних сил.
— Температуру, антибиотики широкого спектра, — отдавала распоряжения Новикова, снимая перчатки. — Капельницу продолжать. Наблюдать в реанимации каждые пятнадцать минут. И… — он задержал взгляд на бледном лице. — Попробуйте найти хоть какие-то документы. Хотя бы имя.
Она пришла в себя не сразу. Сознание возвращалось обрывками, сквозь толщу тяжёлого, наркотического сна.
Все вокруг было белым. Белым и чистым, как новый лист бумаги.
В центре этой пустоты стояла Надя. В своей бордовой блузке и зелёной юбке ниже колена — в той самой, в которой Валера, обняв её как-то вечером, прошептал: «Тебе так этот цвет идет». Одежда была ярким, одиноким пятном в совершенной белизне. Она была чистой. Как будто кровь, боль и грязь мира остались где-то далеко.
— Здесь есть кто-нибудь? — её голос прозвучал громко и одиноко, поглощённый пространством. Звук не имел эха. Он просто исчезал.
— Есть. Я.
Прямо перед ней, будто выступив из самой белизны, появилась Айгуль. Она была бледной, с пустыми глазами. На её светлом фартуке и платье, в том самом, которое было в «Снежинке», по которому растекались грязно-бурые пятна, похожие на ржавчину.
— Из-за тебя я ненавижу себя, — голос Айгуль был ровным, монотонным, но каждое слово било, как ножом. — Из-за тебя я теперь грязная. Навсегда.
— Я пыталась побежать к тебе! — выкрикнула Надя, и в её голосе прорвалась отчаянная оборона. — Меня этот… цыган держал! Он бил меня! Я рвалась, как только могла.
Айгуль лишь смотрела на неё невидящим взглядом, и пятна на её платье будто становились темнее.
— И я здесь есть.
Надя обернулась. Валера. Он стоял, засунув руки в карманы своих спортивок, но выражение его лица было ей незнакомо.
— Из-за тебя я не стану отцом. Никогда. А зачем мне девушка, которая не сможет иметь детей? — Он произнёс это спокойно, деловито, как констатацию факта. Это было страшнее любой ярости.
— Всё правильно, — раздался новый, пронзительно знакомый голос. Рядом с Валера появилась её мать. Такая же строгая, с вечной ухмылкой в уголках губ. — А я всегда говорила, что ты ни на что не способна. Ни на хорошую учебу, ни на крепкую семью, ни на дружбу. Пустое место.
Их трое стояли перед ней, объединённые одним жестом — обвинением. Они были её самыми большими страхами, облечёнными в плоть и голос.
— Прекратите! — закричала Надя, закрывая уши. — Уйдите, пожалуйста! Уйдите !
Хлопок.
Тишина. Белая, абсолютная тишина. Они исчезли. Все, кроме одной фигуры. Невысокая, сутулая, в простеньком ситцевом платье и платочке. Баба Лида.
— Ну, получила то, что хотела? — спросила бабушка.
— Бабуль… — Надя замерла. — Что происходит? Где я?
— А где же ещё быть? На распутье. — Бабка обвела рукой белое ничто. — Ты же не хотела ребёночка по-настоящему. Ну, вот… Бог и забрал его. Отдаст тем, кто душой болит, кто мечтает каждую ночь о нем.
— Бабуль, нет! — Надя рванулась к ней, но расстояние между ними не сокращалось. — Спаси его, пожалуйста! Я хочу! Теперь я точно хочу! Я хочу семью, нашего малыша… Верни его!
— Поздно, Наденька. Поезд ушёл. — В глазах старушки мелькнуло что-то похожее на жалость.
— Я умираю, почему все белое? — прошептала Надя, и в этом шёпоте было больше надежды, чем страха.
— Рано тебе ещё. — Баба Лида вздохнула. — Знаешь, раньше я в твоём Валере этом сомневалась. И сейчас сомневаюсь… бандит он, что с него взять. Но вижу… любит-то он тебя по-настоящему. Видела бы ты его сейчас… сидит у регистратуры, злой такой, весь в себе сжался, как пружина… но не уходит. Ждёт.
— Бабулечка, — голос Нади сорвался в детский плач. — Я не хочу больше жить. Я не хочу больше мучаться. Я не могу…
Она пошла к бабушке, шаг за шагом, протягивая руки, ища спасения в этом единственном родном призраке. Но бабка всё отдалялась, оставаясь на прежнем, недостижимом расстоянии.
— Я же тебе сказала — рано!
И в миг, когда Надя почти настигла её, баба Лида не обняла её, а… толкнула. Легко, но неотвратимо. Не в бездну, а обратно.
Белая пустота закружилась, потемнела, стала сжиматься в туннель. Последнее, что Надя услышала, был голос бабки, уже далёкий, как из другого мира:
— Иди, не отмучилась ещё.
Надя открыла глаза. Белый потолок. Штора. Капельница. Трубка в носу.
Память нахлынула лавиной: улыбка Валеры, его рука на её ещё плоском животе… Потом — кафе, хохот, похабный фильм… Крики Айгуль… Удар. Острая, разрывающая боль внутри. Темнота.
Её рука, слабая, вялая, медленно поползла вниз, под тонкое одеяло. Наткнулась на повязку, там, где должен быть лёгкий, едва заметный уже намёк на выпуклость.
Всё. Не стало.
Тишина в палате была оглушительной. Не было ни крика, ни рыданий. Её глаза, широко открытые, сухие, смотрели в потолок, но не видели его. Они смотрели внутрь себя, в ту самую чёрную, бездонную пустоту, которая теперь поселилась в ней навсегда.
В дверь выглянула медсестра, увидела открытые глаза и поспешила за врачом.
Зинаида Павловна вошла и подошла к койке. Она видел этот взгляд тысячи раз.
—Меня зовут Зинаида Павловна. Я ваш лечащий врач, — тихо сказал она, садясь на табурет рядом.
Она медленно перевела на нее взгляд. Глаза — огромные, тёмные, бездонные.
— Операция прошла… успешно. Кровотечение остановили.
Она ждал вопроса. Того самого. Она молчала, просто смотря на него, и в этой тишине было больше боли, чем в любом крике.
—Беременность… — она сделал паузу, ненавидя себя за эти слова, за эту необходимость их произносить. — Прервалась. Из-за травмы. Спасти не было возможности. Я… мне очень жаль.
Надя закрыла глаза. Длинные ресницы легли на синяки под глазами. Два кривых, прерывистых выдоха вырвались из её груди. Словно душа, наконец, нашла выход для той ледяной боли.
Одна единственная слеза, горячая и тяжёлая, скатилась из-под её сомкнутых век и пропала в волосах у виска. Больше не последовало.
—Вам сейчас нужен покой, — сказал врач, чувствуя полную беспомощность своих слов. — И силы. Вы потеряли много крови. У вас есть кто-то, кого можно позвать? Муж? Родители?
Она покачала головой, не открывая глаз. «Муж» — это слово отозвалось в пустоте новым приступом боли. Валера. Как сказать Валере? Как посмотреть в его глаза, когда в них погаснет не только надежда, но и, она знала, часть той безумной, сияющей любви, что была в них?
— Хорошо, — тихо сказал Семёнов. — Отдыхайте. Мы рядом.
Она вышела, оставив её наедине с пиканьем аппаратов и всепоглощающим, окончательным молчанием внутри. Она лежала, прижав ладонь к повязке, к тому месту, где теперь жила только физическая рана.
Как только дверь качалки распахнулась, Валера вскочил, всем сознанием уже представляя этот миг. Сейчас он обнимет её, вдохнёт запах её волос, почувствует, как её тело, знакомое и родное, прижмётся к его груди. Он закроет её собой от всего этого ужаса, от всего мира, погладит по голове и будет шептать, что теперь всё кончилось, что он здесь. Потом увезёт домой, уложит в их постель, будет сидеть рядом, пока она не уснёт, держа её руку в своих.
Но вошла только одна. И это была не Надя.
Айгуль вошла, как тень. Её лицо было пустой маской, взгляд отсутствующим, устремлённым в какую-то точку внутри себя. На платье, теперь мятом и грязном, алели бурые, запекшиеся капли. Куртка Адидаса, накинутая на её плечи, висела мешком, скрывая дрожь, которая время от времени пробегала по её телу. Вова бережно, почти с отцовской осторожностью, подвёл её к креслу и усадил.
— Надя где? — вырвалось у Валеры. В голове тут же всплыли самые чудовищные картинки, одна страшнее другой. Он отогнал их, впиваясь взглядом в Адидаса.
— В больнице. В третьей, — коротко бросил Вова, закуривая на том самом месте, где минуту назад сидел сам Турбо. Пауза после этих слов повисла тяжёлым грузом.
— В смысле, в больнице? Что случилось? — голос Валеры начал срываться, в нём зазвенела паника, которую он уже не мог сдерживать.
— Ударили её. В живот. Сознание потеряла, — слова Адидаса были без эмоций , но по тому, как он избегал прямого взгляда, было ясно — там было что-то ещё, что-то непоправимое.
Ненависть вспыхнула в Валере мгновенно, белая и всепоглощающая. Она кипела ко всем: к Вове, который был там и не уберёг, к тем, чьи имена он ещё не знал, ко всему этому миру грязных понятий, которые вдруг оказались бессильны перед самым простым злом. Быть подонком — это ещё не значит бить девушку. Это было уже за гранью.
— Дай мне пистолет, — его голос стал низким, сиплым. — Я щас пойду. Головы всем снесу. Кто сделал это? Это при тебе было?
— Сядь, — Адидас даже не повернулся. — Я убил их. Всех, кто был причастен. Лучше сейчас едь в больницу.
Валера не бежал — летел, не чувствуя под собой ног, не замечая никого. Казалось, если он остановится хоть на секунду, с ней случится что-то необратимое. Он ворвался в приёмное отделение, хватая воздух ртом.
— Надя Полтавская здесь? Где она? В какой палате? — слова вылетали пулемётной очередью, сбивчиво и невнятно.
— Молодой человек, к нам не поступала Надя Полтавская, — устало ответила дежурная, даже не поднимая глаз.
— Блять! — его кулак грохнул по стойке, заставив женщину вздрогнуть. — Девочка, молодая, волосы длинные, тёмные, сама бледная… В шубе и платке белом, беременная!
Медсестра подняла на него глаза, и в них мелькнуло узнавание.
—Так это Надя… Да, поступала ночью. Она сейчас… она на операции. В реанимации пока.
— Что с ней? — он впился в неё взглядом, в котором была мольба и не готовность услышать самое страшное. — Она жива?
— Я ничего не могу сказать, — сестра опустила глаза. — У неё было сильное кровотечение. Вы ей кто?
— Муж. Я её муж.
Он рухнул на пластиковый стул в коридоре. Нервная дрожь бежала по его ноге, которую он бессознательно тряс. Он уткнулся лицом в ладони, но слёз не было. Был только вакуум, заполненный одним именем — Надя. Он мысленно торговался с Богом, с судьбой, с кем угодно: «Забери что угодно, только пусть она будет жива. И пусть… пусть с ребёнком всё будет хорошо». Эта последняя надежда теплилась где-то глубоко, самая хрупкая и самая важная.
Его разбудило прикосновение. Он дёрнулся, открыв глаза. Вокруг было светло, ночь прошла.
—Молодой человек, — трясла его за плечо та же медсестра. Лицо у неё было серьёзное, но не скорбное. — Вам нужно домой пойти, отдохнуть.
—Что? С Надей что? — он вскочил.
—Операцию ей сделали. Всё прошло… нормально. Но её сейчас нельзя видеть, она ещё под действием наркоза, спит. Приходите завтра, днём.
Он молча кивнул. На улице светило холодное зимнее солнце.
Квартира встретила его ледяным молчанием. Она всегда была пустоватой, когда Надя была на смене, но тогда эта пустота была временной, наполненной её запахом, ожиданием. Сейчас пустота была окончательной. Он не стал раздеваться. Сел на краешек кровати, на которую Надя никогда не пускала его в уличном, а потом и вовсе лёг, уткнувшись лицом в её подушку. Там ещё оставался слабый след её шампуня. В руке он сжал дурацкий брелок , который она подарила ему на новый год. Он сжимал его так, что металл впивался в ладонь.
Он пришёл в больницу ровно в два, этого же дня, как только открылось посещение. Не смог ждать больше. Купил по дороге плитку «Алёнки» — её любимой.
—К ней сейчас нельзя, только что перевели в палату, ей нужен покой, — пыталась преградить ему путь знакомая медсестра, Наташа.
Но Валера шёл напролом, мягко, но неумолимо отстраняя её. Он должен был её видеть. Должен был убедиться своими глазами.
Надя лежала на высокой больничной койке, укрытая до подбородка одеялом. Она смотрела в потолок. Она даже не повернула головы на скрип двери, решив, что это обход.
— Девочка моя… Живая, — его голос сорвался на шёпот, полный такого облегчения, что на миг перехватило дыхание.
Он пододвинул стул, скрипя ножками по полу, и осторожно взял её лежащую на одеяле руку. Она была холодной и безжизненной. Только тогда она медленно повернула к нему голову. В её глазах он увидел такую бездну боли и потерянности, что сердце его упало и замерло. Она сглотнула, пытаясь протолкнуть непослушный ком в горле.
— Я тебе шоколадку принёс, — он показал плитку с жёлтой обёрткой, пытаясь вернуть в голос что-то похожее на нормальность. — Открыть?
Надя едва заметно помотала головой «нет». Её губы побелели.
— Что случилось, Надь? — он наклонился ближе, понизив голос. — Скажи мне, не молчи, пожалуйста. С ребёнком всё нормально?
Она закрыла глаза. И снова, еле заметно, покачала головой. Сперва один раз. Потом ещё. Слёзы, которых не было всё это время, вырвались наружу и молча, обильно, потекли из-под сомкнутых век по вискам в подушку.
Челюсть Валеры свело так, что заболели скулы. Он должен был быть сильным. Сейчас это был его долг.
— Врач… — её голос был хриплым, чуть слышным, будто ржавым скрипом. — Сказала… что очень маленькая вероятность… что теперь смогу иметь детей.
Воздух вырвался из его лёгких, как будто его ударили под дых. Он резко встал, отвернулся к окну, чтобы она не видела его лица. В горле запершило, в глазах резко заморосило. Он сжал кулаки, упёршись лбом в холодное стекло, и сделал несколько глухих, тяжёлых вдохов, пытаясь переварить это. «Дети». Их дети. Всё. Передернулась плёнка будущего, и на ней теперь была пустота.
— Валер… — её шёпот позвал его, такой тихий и беспомощный.
Он мгновенно обернулся, смахнув тыльной стороной ладони предательскую влагу с глаз и снова сел рядом, схватив её руку в обе свои, пытаясь согреть. Последний раз, когда его слезы слезились в пять лет, когда отец накричал на него.
— Что такое, родная? Болит что-то? Скажи, всё, что нужно, сделаю.
Она смотрела прямо в его глаза, ища в них ответ на самый страшный свой вопрос. Тот, который крутился в голове с той минуты, как она очнулась от наркоза.
— Валер… — она сделала паузу, собирая всё своё мужество. — Ты же меня… не бросишь?
В этих словах был не просто страх. В них была растоптанная вера в себя, в своё женское начало, в своё право быть любимой. Вся её вселенная сжалась до этого одного вопроса, от которого зависело — будет ли ей вообще ради чего дышать дальше.
Он замолчал. Не потому что сомневался. Просто вопрос ударил его с такой силой, обнажив всю глубину её отчаяния, что на мгновение отнял дар речи.
— Брошу? — его голос прозвучал глухо, сдавленно, будто это слово было физически неприятно произносить. Он выпустил её руку, и она на миг замерла, думая, что это конец. Но он лишь приподнялся, наклонился над ней, обхватив её лицо ладонями так, чтобы она не могла отвернуться. Его большие, грубые пальцы осторожно стерли слезы с её щек. — Надя. Слушай меня. Слушай хорошенько.
Он смотрел прямо в её испуганные, полные слез глаза, и его взгляд был твёрдым и ясным, каким она видела его лишь в самые решительные моменты.
— Я тебя люблю за тебя. За Надю. Ту, что со мной наперекор всем.
Он прижал лоб к её лбу, закрыв глаза, и его шепот стал горячим и влажным от сдерживаемых эмоций.
— Ребёнок… — голос дрогнул, он сглотнул. — Да, хотел. Очень. Но если его нет… — он открыл глаза, и в них была уже не боль, а какая-то дикая, железная решимость. — Значит, судьба такая. Значит, мы с тобой будем вдвоём против всех.
Он отодвинулся, чтобы она видела всё его лицо. Видела, что он не лжёт.
— Меня бросить можешь только ты. Если устанешь. Если не захочешь больше. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула знакомая ей едва уловимая искорка — та самая, с которой он говорил о серьёзных вещах через шутку. — И то, не советую. А то, по нашим понятиям, вещи страшные делают с бывшими группировщиков.— он пытался отшутиться, кривляя голос, жестикулируя на последнем предложении.
Надя смотрела на него, и понемногу ледок в её глазах начал таять, сменяясь новой волной слёз. Но теперь это были слёзы облегчения.
Она слабо кивнула, не в силах говорить, и потянула его руку к себе, прижав её к щеке, к губам.