«Шрам вместо шва» || Турбо

Мысль созрела утром, хрустально-чёткая и леденящая: она не вернётся домой сегодня. Взяв ночную смену, Надя отрезала себе путь к отступлению. Не из мести, а из инстинктивного желания выжить — дать ранам затянуться, а ему — время остыть. Потом три дня, получение ключей от бабушкиной квартиры.  В глубине души теплилась надежда — а вдруг он придёт? Извинится? Но рациональная часть мозга знала: Турбо не станет нарушать свой же главный принцип. Так и вышло.

Ровно в пять, когда её дневная смена должна была закончиться, в холле появился Марат. Он пригнулся к окошку регистратуры, улыбка не сходила с его лица.

—Надюх, здорова!

—Привет. Что-то беспокоит? — она не отрывалась от журнала, заполняла его безупречным почерком.

—Да нет, Турбо сказал тебя до дома проводить. Давай только быстрее, а то меня Айгуль ждёт, на свидание веду её сегодня.

—Марат, я сегодня в ночную. Поменялась, — голос её звучал ровно, будто она сообщала о погоде.

—А че так, не поделили что-ли че то? — в его голосе прозвучала тревога.

—Да нет, всё хорошо. Просто чтобы заплатили побольше, — соврала она, наконец подняв на него взгляд. В её глазах он прочитал что-то такое, что заставило его присвистнуть.

—Понял. Тогда я Турбо так и передам.

—Нет! — она резко вытянулась к окошку, понизив голос до шёпота.
— Не говори ему. Если что — я потом заступлюсь. Пожалуйста.

—Надь, я не могу ему не сообщить. Он старший, он…

—Пожалуйста, — повторила она, и в её взгляде была такая беззащитная мольба, что он сдался.

—Ладно, ладно, — махнул он рукой и удалился, качая головой. Он не знал подробностей, но чувствовал — грозит.

Валера же не пришёл не из-за гордости или обиды. Всё было куда проще и сложнее одновременно. В качалке он атаковал тяжёлую кожаную грушу, вымещая на ней всю свою ярость — и на Айдара, и на себя. Удары сыпались короткими, взрывными сериями, от которых железный крепёж скрипел и гнулся. Через десять минут в подвал, шумно хлопая дверью, вошёл Зима.

—Валер, ты чего здесь? Сборы же позже. Случилось что? — спросил он, снимая шапку и оглядывая друга.

—Зима, я не понимаю, что со мной происходит, — пробормотал Турбо, не прекращая избивать грушу. Он выложил всё: её вмешательство, свой толчок, её испуганные глаза, свою дикую, бессильную ярость, которая обернулась против неё же.

—Братан, да ты просто втюрился, вот и всё, — усмехнулся Зима, присаживаясь на скамью.

—Вахит, я плохо поступил, да? — Турбо наконец остановился, облокачиваясь о грушу, его плечи тяжело вздымались.

—Ну да. Нехорошо. Извинись.

—Ты чего гонишь? Пацаны не извиняются, — жёстко отрезал Валера, цитируя нерушимый закон улицы.

—Пацаны — нет. А мужчины — да, — спокойно парировал Зима. Он всегда был циничнее и, как ни странно, мудрее, позволяя себе смотреть на их «понятия» со стороны. — Она не «пацанка», ей твои законы до лампочки. Ты её обидел. Решай.

— Вечером попробую решить, — глухо согласился Валера, чувствуя, как внутри всё переворачивается от необходимости этого «решения».

Но вечер преподнёс сюрприз. После сборов, когда все уже разошлись, Валера с Зимой сидели на заборе, куря в тишине. К ним подошли трое. Лица незнакомые, но поза — вызывающая.

—Слышь, ты Турбо? — бросил самый крупный из них.
Зима мгновенно спрыгнул с забора,выпрямившись во весь рост. Валера остался сидеть, лишь медленно повернул голову.

—Ну, я Турбо. Слушаю.

—Ты какого моего братишку побил? — из-за спины говорящего, съёжившись, вышел Айдар. Увидев его, Турбо не сдержал короткой, хриплой усмешки.

—А что, он сразу маме не
пожаловался? — Он спрыгнул с забора и сделал шаг вперёд. Трое незнакомцев инстинктивно отступили. — Ты своему брату объясни: если девчонка уже ходит со старшим, от неё нужно отвалить и забыть дорогу. Навсегда. И тебе советую передать: следующий визит ко мне домой или к моей девушке закончится для вас не разговором на заборе. Всё ясно?

Давление его авторитета было физически ощутимо. Лидер троицы бросил униженный взгляд на Айдара.

—Пацаны, не обессудьте, не знали подробностей, — пробормотал он, и все трое по очереди, с видимым облегчением, пожали протянутую руку Турбо.

Уходя, они уже отчитывали Айдара, который бледнел с каждым словом. Ситуация разрешилась мгновенно и без крови, лишь силой репутации. Но она оставила у Валеры странный осадок — он защищал своё.

Дом встретил его пустотой и тишиной. Было уже девять.

—Надь? — Голос прозвучал гулко. Ничего. Ни привычной суеты на кухне, ни света в спальне. — Ну, не обижайся. Я утром перегнул, но ты тоже не права, — сказал он в пустой зал, и слова повисли в воздухе, глупые и ненужные. Он прошёл все комнаты, напряжение нарастало с каждой секундой. «Надь, ну что за прятки?» — уже сердито бросил он, но его гнев быстро сменился леденящей жутью. Украли? С ней стало плохо? Что-то случилось?

Схватив телефонный справочник и сорвав трубку, он набрал номер Суворовых.

—Марат. Надя моя где? Ты её домой провожал?

—Она на ночную осталась. Сказала, ты в курсе.

—Ладно. Понял. Все, связь.

Он бросил трубку, выскочил из квартиры. Куртка так и оставалась на нём.В приёмном покое у регистратуры дежурила молоденькая санитарка.

—Надя Полтавская где? — его голос заставил её вздрогнуть.

—В перевязочной… но вам туда нельзя! — Она крикнула ему вслед, но он уже шёл по коридору, отворяя знакомую дверь.

В кабинете при свете яркой лампы сидел маленький мальчик. Рядом — испуганная мать. А с другой стороны, склонившись над ребёнком, стояла Надя. Её пальцы, ловкие и уверенные, быстро накладывали повязку на царапину. Лицо её было сосредоточено, но у глаз лежала тень усталости.

—…ничего страшного, просто обрабатывайте регулярно, — мягко говорила она.

—Спасибо вам, девушка. Вы такая хорошая, — женщина улыбалась, гладя сына по голове. — Дамир мне только что говорил, какая вы добрая. Повезло вашему жениху.

—Да не за что, берегите себя, — Надя улыбнулась, и эта улыбка, искренняя и уставшая, была впервые за этот долгий день. Она проводила их взглядом и только тогда заметила его в дверях. Улыбка исчезла.

—Почему ты мне не сказала, что в ночную? — спросил он, шагнув внутрь.

—А почему я должна отчитываться? — её голос звучал тихо, но в нём дрожала сталь.

—Может, потому что я твой парень?

—Да? А разве парни так общаются со своими девушками? Толкают их? Выставляют виноватыми? Даже сейчас ты не спрашиваешь, а требуешь отчёт.

Он молчал,не зная, что сказать.

—Валер, — она выдохнула, и в её глазах стояли слёзы, которые она не давала себе пролить весь день. — А потом ты меня бить начнёшь? Мне и дома этого хватало. Я ушла к тебе, думая, что буду в безопасности. А я… я теперь боюсь тебя.

Эти слова ударили его сильнее любого ножа. Он видел, как она сжимается, когда он делает резкое движение. Он медленно, стараясь не пугать её ещё больше, сделал шаг вперёд. Она отступила, пока спина не упёрлась в шкаф с медикаментами.

—Я тебя люблю, Надь, — прохрипел он, и слова вырвались сами, грубые и неприглаженные. — Я буду себя контролировать. Стараться.

Она смотрела на него,не веря.

—Что? Ты меня… что?

—Ну чего ты дурочку строишь? Люблю, — повторил он, уже настойчивее, но и с оттенком того самого смущения, которое она видела в нём лишь изредка.

Он стоял перед ней, этот грозный Турбо, с разбитыми костяшками и царапиной на скуле, и признавался в любви так, будто признавался в слабости. И в этом была его единственная, неумелая правда.
Надя сглотнула ком в горле, она не знала, что делать, что говорить сейчас. прощать или послать куда подальше и уехать?

- И я тебя люблю - выдыхая говорила Надежда.

— Ударил не специально, на эмоциях, — его голос звучал приглушённо, почти сдавленно. — Куда я попал?

Его руки, обычно такие уверенные и жёсткие, теперь двигались с неловкой осторожностью, словно боялись сделать ещё больнее. Они медленно, с почтительным трепетом, опустились на её талию, едва касаясь ткани халата.

Надя ничего не сказала в ответ. Вместо этого она молча отодвинула край белого халата и расстегнула пару пуговиц на своей  кофте под ним. На бледной коже грудной клетки, прямо над сердцем, алел синяк — не огромный, но яркий, цвета спелой сливы.

— Ёбаный… — вырвалось у него, и он замолк, будто слова застряли в горле. Он дотронулся до синяка подушечками пальцев — лёгко, как до хрусталя. — Я не специально, моя золотая. Клянусь.

В этот момент из коридора донёсся встревоженный голос:

— Надь, всё хорошо?
Это была Аделина,санитарка с регистратуры. Звук её шагов приближался к кабинету.

Надя быстро застегнула кофту, скрыв синяк, и легонько подтолкнула Валеру к кушетке.

— Да, Аделин, всё хорошо! Я сейчас молодому человеку обработаю и приду!

Она вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Аделина, ровесница Надежды, смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Если что — кричи. Он какой-то… странный, — прошептала она, кивнув в сторону кабинета.

Надя лишь молча кивнула в ответ,пообещав взглядом, что всё под контролем, и вернулась обратно.

— Тебе, кстати, тоже нужно обработать твой «героизм», — сказала она уже спокойнее, собирая на столике перекись и бинт.

Она встала перед ним, взяла его правую руку — ту самую, с разбитыми в кровь костяшками. Работала молча, сосредоточенно. Смывала запёкшуюся кровь, аккуратно промокла ватку спиртом и приподгесла к руке. Видела, как от боли у него напрягается челюсть, как скула выдаётся вперёд, но он не издавал ни звука. И тогда, машинально, почти неосознанно, она наклонилась к его руке и стала тихонько, по-детски, дуть на обработанные ранки, пытаясь охладить жжение.

Потом встала, сменила ватку, и её пальцы  потянулись к его лицу. Она аккуратно взяла его за подбородок, заставив слегка приподнять голову, и принялась обрабатывать царапину на скуле. Он сидел неподвижно, и его взгляд был прикован к её лицу. Он смотрел не на её руки, а прямо в глаза, а потом скользил по губам, по бровям, по капельке пота у виска. Смотрел так, будто впервые видел. Будто перед ним был не просто человек, а невероятное, хрупкое чудо, которое он едва не разбил.

— Будь аккуратней, я тебя прошу, — её шёпот был едва слышен в тишине кабинета. — Хватит лезть в каждую драку.

— Я не могу, — так же тихо ответил он. Голос его был низким, но в нём не было привычной стати, а лишь усталая, простая констатация факта. — Понимаешь?

Надя замерла с ваткой в воздухе. Она перевела взгляд с царапины на его глаза. И в них не было ни вызова, ни ярости. Была та самая тяжесть, которую она начала в нём узнавать — тяжесть ответственности, долга, замкнутого круга.

И тогда он сделал неожиданное. Не вставая, он обхватил её за талию и притянул к себе, уткнувшись лицом в её живот. Это был не порыв страсти, а жест глубочайшей усталости и потребности в утешении. Его плечи под её ладонями казались невероятно тяжёлыми. Она не оттолкнула его. Её руки медленно опустились ему на плечи, а потом одна из них поднялась,  мягко проводя по его  волосам на затылке.

Она стояла, обнимая его голову, и тяжело вздыхала. Вздыхала от боли в груди, от усталости, от страха за него и от этой дурацкой, непобедимой нежности, которая разливалась теплом внутри, растворяя и обиду, и страх. В этом молчаливом объятии, среди запаха медикаментов и крови, прощалось всё. На этот раз.