БОНУС: Расставание от лица Турбо.
Март 1989.
Точка невозврата.
POV: Валера Туркин
День начался со вкуса железа и предчувствия смерти.
Бойня на Татарской была быстрой и грязной. Валера помнил только, как монтировка Тяп-Ляповских встретилась с его черепом, а следом в живот вошло что-то холодное и острое. Боль не пугала,она была привычной. Пугало другое: в ушах стоял не крик пацанов, а тихий, настойчивый шепот интуиции: «Дом. Вероника. Опаздал».
Когда его, залитого кровью, тащили к машине, он хрипел Кощею в лицо, пачкая его куртку багровыми пятнами:
- К Волковым... Они там... Кощей, сука, гони туда!
Но Кощей лишь сильнее вжимал его в сиденье, крича водителю: «В больничку, живо!». В его глазах Валера видел то, чего боялся больше всего - жалость. Кощей уже знал. Все уже знали.
Больница. 14:00.
Валера лежал под капельницей, ощущая, как обезболивающее превращает тело в вату, но мозг продолжал пульсировать. В палату вошел Зима. Его массивное лицо было серым, а глаза мертвыми.
- Отец твой, Валер... - Зима запнулся, и в этот момент в палате стало нечем дышать. - На заводе авария. Трубу прорвало, выброс... Там живым никто не вышел. Сгорели все.
Валера не закричал. Он просто перестал моргать. Внутри что-то лопнуло с сухим, беззвучным треском. Отец. Единственный, кто у него остался. Старик, который спивался пять лет после смерти матери, который молча пахал на этом проклятом заводе, чтобы Валера не сдох с голоду, пока «играет в пацанов». Последний оплот его детства превратился в пепел и сводку новостей.
- Уйди, - выдохнул Валера.
- Брат, там еще у Волковых... - начал Зима.
- УЙДИ!
Когда дверь закрылась, Валера сорвал пластыри. Кровь из незатянувшейся раны на животе начала пропитывать бинты, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только пустоту. И в этой пустоте единственным светом был образ Вероники. Его Роны. Он должен был её обнять. Он должен был сказать, что теперь они два сироты в этом мертвом городе.
16:00. Явление Волчицы.
Когда дверь палаты открылась, Валера попытался улыбнуться сквозь муку. Он увидел её - мокрую, бледную, в глазах которой застыл такой холод, что иней выступил на стенах.
- Рона... маленькая моя... - он потянулся к ней, желая забрать её боль, смешать со своей. - Не плачь. Мы справимся. Я рядом.
Он ждал, что она прижмется к нему. Ждал, что они вместе закричат от этой несправедливости. Но Вероника медленно, с брезгливым спокойствием, отвела его руку.
- Валер. Всё кончено. Нам надо расстаться.
Слова падали, как камни в колодец. Валера смотрел на неё, не понимая. Его отец сгорел заживо два часа назад. Её родители лежали в морге. Мир рухнул. О каком «расставании» она говорит?
- Ты мне просто противен, - её голос не дрожал. - Ты уличный пацан. Грязь под ногтями. У меня есть другой. Богаче. Умнее.
Валера почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он рванулся за ней в коридор, срывая капельницу, игнорируя то, как расходятся швы на животе. Кровь текла по ногам, пачкая больничный кафель, но он кричал ей в спину:
- Врешь! Посмотри на меня! Ты не можешь так... Не сегодня! Только не сегодня!
Но она не обернулась. Она уходила мимо Адидаса, мимо их общей жизни, унося с собой последнюю искру света.
Валера остался стоять посреди коридора. Бинт на его животе стал полностью красным. Вова Адидас подошел к нему, пытаясь подхватить под локоть, но Турбо оттолкнул его с такой яростью, что чуть не упал сам.
- У неё родители... - начал было Вова.
- Знаю, - отрезал Валера. Его голос стал чужим. Мертвым. - И отец мой... тоже.
Он посмотрел на свои руки - те самые, которыми он пытался её удержать. На них была его кровь и её холод.
В этот день в Казани умерло много людей. Но самой страшной смертью умер Валера Туркин. Его сердце превратилось в кусок льда, обмотанный колючей проволокой.
Он вернулся в пустую квартиру, где пахло только табаком покойного отца, сел на пол и смотрел в одну точку всю ночь. Из кудрявого, дерзкого парня, умеющего любить, он превратился в хищника. В того самого Турбо, который через пять лет встретит её на совете.
В ту ночь он понял одну вещь: Бог забрал у него отца, а дьявол в обличье голубоглазой девочки забрал его душу.
У него не осталось ничего, кроме «Универсама». Кроме улицы. Кроме жажды выжечь всё, что напоминало ему о том, кем он был до того, как Волчица сделала свой первый укус.