Кто боится Волчицу ? | Турбо

Запах свежей краски перебивал аромат пыли и машинного масла .

Кощей не соврал : обои в «хрущёвке» на Гвардейской действительно были с ромашками. Жёлтые, наивные.

Вероника стояла посреди пустой гостиной, заложив руки за спину. Она смотрела на свет. Окно выходило на восток, и утреннее октябрьское солнце заливало комнату жидким, пыльным золотом. Оно падало на пустой паркет, отмечая каждую щель, потёртость. Этот свет был другим. Не как в подвале или в Москве в роскошной квартире. Этот свет был... простым. Домашним.

За её спиной раздался довольный вздох.
- Ну что, хозяйка? Где диван ставить-то будем? Или ты решила в стиле «дзен» - сидеть на полу и медитировать?

Она обернулась. Валера стоял в дверном проёме, слегка сгорбившись, чтобы не задеть притолоку головой. В руках он держал один конец дивана. Второй конец неуклюже тащил Марат, красный от натуги.

- Диван к стене, подальше от окна, - отдала она приказ, но в голосе прозвучала не команда, а обсуждение. - И коврик под него. Чтобы ноги не мёрзли.

- Коврик есть! - с другого конца коридора донёсся жизнерадостный крик Кати. - Нашла на антресолях! Немного потертый, но пушистый!

Процесс обустройства напоминал хаотичную муравьиную ферму. Сюда, в пустую трёшку, свезли всё, что не жалко было отдать или что нашлось на заброшенных дачах и в подвалах. Мебель была разномастной, зато прочной.

Шрам и Вахит, молча и эффективно заносили тяжёлые деревянные кровати. Ведьма, с прищуром специалиста, проверяла розетки и щелкала выключателями, что-то ворча.

А в самой маленькой, уютной комнате Милана сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела во двор. Рядом на полу лежал её скарб: пара чёрных спортивных костюмов, несколько футболок, подаренных Катей, и почищенный, собранный пистолет. Рядом банка с водой, Катя уговорила её вымыть окно. Девочка даже прикоснулась к тряпке, но потом застыла, уставившись куда-то в окно.

Кощей, прислонившись к косяку её комнаты, курил.

- Что, птенчик, гнездо не нравится? - спросил он негромко.

Милана не обернулась.
- Оно чужое, - сказала она просто. - Пахнет чужим стариком и ромашками.

- Зато своя крыша, - философски заметил Кощей. - А запах выветрится. И ромашки... они добрые. Не то что эти ваши волки да орлы. - Он сделал затяжку. - Твоя сестра... она больше похожа на полынь,чем ромашки. Горькая, колючая, но своя. Теперь, глядишь, и оттает немного.

Он потушил окубок о подошву ботинка и ушёл, оставив её наедине с мыслями и слишком яркими обоями.

К вечеру квартира преобразилась. В гостиной стоял диван, перед ним - грубый деревянный стол, сколоченный когда-то Валерой и Вахитом. На кухне зашипел примус, на котором Катя пыталась приготовить ужин из тушёнки и макарон. Запах горелого масла смешивался с краской и свежестью.

Вероника обходила владения, как капитан новый корабль. Она заглянула в ванную,проверила замок на входной двери (два надежных засова, поставленных Шрамом), остановилась на пороге комнаты Миланы.

- Завтра купим тебе занавески, - сказала она. - Какие хочешь?

- Тёмные, - не оборачиваясь, ответила Милана. - Чтобы свет не лез.

Вероника кивнула в спину сестре, не споря.
- Хорошо. Тёмные.

Ужин был событием. За маленьким столом собралось большое общество: Волчица и Турбо, Шрам и Ведьма, Вова и Кащей, Вахит и Катя, Марат и молчаливая, как тень, Милана. Болтали и пили чай из гранёных стаканов.

- Ну, - поднял стакан Кощей, - за новоселье. Чтобы стены крепкими были, а гости только желанные.

Выпили. Макаронная запеканка Кати оказалась съедобной, что все сочли за чудо.

- Завтра, - сказала Вова, отодвигая тарелку, - надо решать с «Чаевыми» по поводу ларька. Их наблюдатель, этот Санёк, уже торчит там, глаза пучит. Надо нашего человека определять.

- Пусть Шрам выберет кого-то из молодых, - сказала Вероника. - Надёжного, но не горячего. Чтобы умением, а не криком.

- Есть один, - кивнул Шрам. - Андрей. Тихий. Но если что, реакция хорошая.

- Пусть будет Андрей, - согласился Валера. Его взгляд встретился с взглядом Вероники через стол. Молчаливый кивок. «решили. Вместе »

Это «вместе» витало в воздухе, хрупкое, новое. Оно было в том, как Валера, не спрашивая, налил ей чаю. В том, как она, отодвигаясь от стола, чуть коснулась его плеча.

Когда гости начали расходиться, обещая завезти завтра недостающее, в квартире воцарилась тишина , наполненная скрипом паркета, гулом воды в старых трубах и далёким воем поезда где-то за городом.

Вероника стояла на кухне, мыла единственную кастрюлю. Сзади обняли сильные руки, и тёплый подбородок упёрся ей в макушку.

- Устала? - прошептал он в её волосы.

- Ужасно, - она облокотилась о раковину. - Я легче управляла переделом рынков, чем этой кастрюлей и ромашками.

Он тихо засмеялся, но смех его прозвучал немного напряжённо.
- Так не управляй. Отойди, я доделаю.

- Что? - она обернулась в его объятиях, удивлённо глядя ему в лицо.

- Говорю, я доделаю, - его руки скользнули к её запястьям, будто он собирался отстранить её от раковины. В его зелёных глазах читалось не желание помочь, а укор. - Ты и так весь день на ногах, за всем следила. У тебя, - он ткнул пальцем ей между бровей, где уже залегла усталая складка, - вот тут вся усталость написана. Не должна баба с такой угрюмой рожей ходить, иначе нахуя я тут мужиком торчу?

Он выпалил это с таким искренним, почти обиженным убеждением, что Вероника на секунду остолбенела. Потом её брови медленно поползли вверх. Знакомое, холодное выражение «щас начнётся тупой спор ради спора» окаменело на её лице.

Валера увидел это выражение. И - слегка испугался. Не её гнева, а именно этой ледяной, безжалостной логики, которая всегда вышибала почву из-под его простых пацанских истин. Он внутренне сжался, готовясь к отпору.

Но вместо ледяной тирады, углы её губ дрогнули. Потом её плечи затряслись от беззвучного смешка. Она покачала головой, и в её голубых глазах, отражавших тусклый свет кухонной лампочки, заплясали искорки тёплого, почти материнского снисхождения.

- Идиот, - выдохнула она, и это слово прозвучало как ласковое прозвище. - Глупый , безнадёжный, кудрявый идиот.

Она встала на цыпочки и, хотела поцеловать его в щёчку, как он вдруг резко, без предупреждения, перехватил её. Не для объятия. Он развернул её к себе, приподнял за талию и усадил на край кухонного стола.

- Валера, что ты... - начала она, но он уже опустился перед ней на колени на холодный линолеум.

Его руки легли на её бёдра, твёрдо удерживая её на месте. Взгляд, поднятый снизу вверх, был тёмным, полным обещания и дикого желания стереть эту самую «угрюмую рожу».

- Будешь ещё спорить? - его голос звучал низко и немного хрипло. Большой палец провёл по внутренней стороне её бедра под джинсами. - Я тебе не идиот. Я мужик. И я знаю, как тебя разморозить.

- Валер... Милана же в соседней комнате... - её протест был слабым, голос срывался. Его прикосновения, этот взгляд, всё растапливало ледяную собранность.

- Значит, будешь тише, - он не стал слушать дальше. Его пальцы ловко расстегнули её джинсы, отодвинули ткань. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же был вытеснен жаром его дыхания.

Он не стал дразнить. Он знал её тело, помнил каждую реакцию. Его язык нашёл её клитор сразу, так влажно,что у нее перехватило дыхание. Она вскрикнула, но звук застрял в горце, превратившись в приглушённый стон. Она вцепилась пальцами в его тёмные кудри, не отталкивая, а притягивая, теряя опору в этом стремительном, всепоглощающем ощущении.

Он работал языком и губами с сосредоточенной. Каждое движение было выверенным ударом по её собранности и контролю. Он входил в неё кончиком языка, глубоко и влажно, заставляя её тело выгибаться в немой мольбе, а потом возвращался к чувствительному ядру, кружась и надавливая, пока её ноги не начали дрожать.

- Ох... Боже... - вырвалось у неё шёпотом. Веки сомкнулись. Мир сузился до этого сладкого напряжения внизу живота, до шершавой кожи его ладоней на её бёдрах, до влажного тепла его рта.

Именно в этот момент, когда она уже была на грани, из комнаты Миланы, грянула музыка. Оглушительная. Хриплый, надрывный голос Цоя, рвущиеся струны, грохот барабанов. «Перемен! Требуют наши сердца!»

Музыка заполнила всю квартиру, заглушив её собственные прерывистые вздохи, скрип стола, её тихие стоны. Это был звуковой щит, ирония судьбы или... молчаливое разрешение сестры.

Под этот рёв Вероника и сорвалась в тихом, беззвучном крике, который поглотили гитары. Её тело затряслось в серии долгих, выворачивающих судорог. Он не останавливался, пил её до последней капли, пока она не обмякла, тяжело дыша, опираясь на его плечи.

Музыка гремела. Валера медленно поднял голову. Его губы блестели. В его зелёных глазах, смотревших на её потерянное лицо, горел торжествующий и бесконечно нежный огонь.

- Ну вот, - его голос пробился сквозь стену звука, хриплый от напряжения. - Теперь рожа у тебя довольная.

Она не ответила. Просто сползла со стола в его объятия, прижалась к его груди, слушая, как под рёв Цоя бьётся его сердце, часто, сильно, в такт её собственному.

P.S: Что-то я завлеклась с постельными сценами... Мне продолжать?