Пролог
«Я — я, и это больно».
— Сильвия Плат
Холодный линолеум весов обжигал босые ступни ледяным огнем. Белая стрелка на черном циферблате дрогнула, замерла, указав на цифру, которая была приговором. Не вес. Приговор.
«Мало, — голос врачихи прозвучал плоским, казенным молотком, забивающим этот приговор в сознание. — Очень мало. Милонька, тебе просто необходимо есть больше. Тебя дома не кормят что ли?»
Фелиция не видела лица врача. Она видела лишь свое отражение в стеклянной дверце шкафа — бледную маску с слишком огромными глазами, в которых застыл ужас. Это не было ее лицом. Это была маска, натянутая на череп неведомого существа, хрупкого и беззащитного. Тело. Оно снова предавало ее. Сначала позволило клеткам-изменникам поселиться внутри, превратив ее в больной сосуд с отравленной кровью. А теперь, когда она, казалось бы, победила, оно отказывалось становиться нормальным. Оно упрямо оставалось каркасом, напоминанием о том, что болезнь где-то рядом, дремлет, ждет своего часа.
За спиной, в коридоре, подавленный смешок прошипел, как струйка газа. «Скелет... — донесся шепот, острый и точный. — Ходячий труп...» Слова впивались в спину иглами. Она чувствовала себя раздетой догола, выставленной на всеобщее обозрение, своим уродством, своей неправильностью.
Идеальная машина не ломается, — пронеслось в голове спасительной, как лезвие, мыслью. Лейкемия не вернется к идеальной машине. А идеальная машина — легкая, точная, без лишних деталей. Ей нужно чистое топливо. Только чистое топливо. И контроль. Полный контроль.
Вечером дом встретил ее удушающими объятиями запаха вареной курицы и гречки. Воздух на кухне был густой, как кисель, сладковато-приторный от материнской «заботы».
Тарелка, поставленная перед ней, казалась огромной, бесконечной. На ней аккуратными секторами лежали «здоровые» продукты — без соли, без масла, без вкуса. Пища не как наслаждение, а как терапия. Инструмент.
«Ешь, Фелечка, — голос матери, Галины, был натянут, как струна, готовая лопнуть. В ее глазах плясали чертики одержимости, смешанные с бездонной, утомляющей тревогой. — Это очень полезно. Очищает кровь. Выводит все плохое, что там осталось».
Каждое ее слово было кирпичиком в стене, которая медленно, но верно замуровывала Фелицию заживо. Еда под пристальным, немигающим взглядом матери переставала быть едой. Она становилась заклинанием. Ритуалом отведения беды. И если совершить его неправильно — беда вернется.
Она поднесла ко рту ложку. Холодная, безвкусная грешневая каша на языке казалась песком. Комок застревал в горле, вызывая рвотный спазм. Она давилась, заставляя себя глотать, чувствуя, как каждый кусок камнем падает в ее пустой, сжатый в комок желудок. Это было насилие. Медленное, методичное насилие над самой собой, совершаемое под аккомпанемент материного безумия.
Предательница. Ты предаешь мать, не испытывая благодарности. Ты предаешь свое тело, пихая в него эту грязь. Ты не можешь сделать ничего правильно. Никогда.
«Я же для тебя стараюсь! — голос матери взвизгнул, достигнув точки кипения. Она видела нетронутую половину тарелки. Ее лицо исказилось обидой и страхом. — Я делаю все, чтобы ты не заболела снова! А ты... ты не хочешь помогать себе!»
Это был последний штрих, последний гвоздь в крышку ее гроба. Давление снаружи и изнутри достигло критической массы. Фелиция вскочила из-за стола, чувствуя, как еда живым, неприятным грузом подкатывает к горлу. Она не помнила, как добежала до ванной. Как щелкнула защелкой. Как, обхватив холодную раковину, рыдала, глядя в зеркало.
Перед ней было не лицо. Это была карта ее личной войны. Поле боя, на котором сошлись армии: безразличное, жестокое общество с его весами и насмешками и удушающая, слепая любовь матери с ее отравленной едой. А между двумя фронтами — она. Та самая, чье существование было сплошной, оголенной раной. Та, кому было больно просто быть.
Слезы текли по ее лицу, но внутри что-то затвердевало. Холодело. Становилось стальным. Она выпрямилась, сжав кулаки. Раздался стук по холодному зеркалу.
Хватит.
Голос в голове прозвучал четко и властно.
С меня довольно. Это мое тело. Моя крепость. Моя война. И я буду решать, что за эти стены пропускать. Я буду контролировать каждую крошку, каждую калорию. Я сделаю его идеальной машиной, которую ничто не сможет сломать. Никогда.
Это была не клятва. Это был обет, высеченный на костях. Обет, который должен был спасти ее, но в тот момент она еще не знала, что именно он и станет ее самой прочной и одинокой тюрьмой.