37
После выздоровления вкус и обоняние начали возвращаться ко мне, но в каком-то искажённом виде. От обожаемого когда-то хумуса противно несло чесноком; мясо, птица и яйца оставляли привкус тухлятины во рту, рыба – гнилых водорослей, а любой сыр – плесени.
Любимый гель для душа с ароматом фруктовых конфет стал пахнуть маринованными огурцами. В этом смысле не подвёл только мой парфюм: его приятный запах, в котором слились табак, ваниль, какао, специи, сухофрукты и бобы тонка, я ощутила таким, каким он был на самом деле. Благо, что у меня не начали выпадать волосы, крошиться ногти и зубы. Насколько мне известно, многие страдают от этого после коронавируса.
Я была здорова, но вялость и какая-то апатия всё ещё оставались со мной. Мне никак не удавалось оправиться после болезни. В квартире стало грязно и царил бардак, немытая с неделю голова страшно чесалась. В этом плане Такаюки был лучше меня. Даже в непростое для него время, когда он практически не выходил из комнаты, этот человек не позволял себе опускаться. К своему стыду, я была не такой. Мне не хотелось ничего. В моей душе поселилось полное равнодушие ко всему.
Через несколько дней после ссоры с мамой в один вечер ко мне зашёл Такаюки. Он постоянно справлялся о моём здоровье, но часто приходить не мог. На каникулах у него начались сборы. В принципе, я Такаюки и не особо ждала. Мне было стыдно перед ним за то, что запустила и квартиру, и себя.
Когда он пришёл, я лежала на кровати лицом к стене. До моего уха донёсся его жизнерадостный голос:
– Привет!
– Привет.
– Оу, ну у тебя и беспорядок тут!
– Уходи, если не нравится.
– Не уйду. Давай ты сходишь в душ, а я пока уберусь?
– Я не пойду в душ, пока ты здесь.
– Просто запри дверь в ванную и всё. Увидишь, после душа тебе станет легче. Вставай, иначе я сам тебя понесу и помою!
Пришлось действительно встать, взять полотенце и чистую одежду и ковылять до ванной. Я включила воду в кране, села в душевую кабину прямо в одежде и расплакалась. Господи, как можно было стать такой размазнёй за короткое время? Что произошло? Я же болела в лёгкой форме? Через полчаса послышался крик Такаюки:
– Инна, всё в порядке? Ты там долго.
Я молчала.
– Инна, не молчи, говори со мной, пожалуйста!
А что я могу ему ответить? Что мне даже мыться не хочется?
– Если ты мне не ответишь, я выломаю дверь! Считаю до трёх! Раз, два...
– Стой, я открою.
Когда дверь в ванну распахнулась, Такаюки сказал:
– Инна, я понимаю, тебе тяжело, но вода всё смоет. Если хочешь, могу помыть тебе голову! – улыбнулся он.
– Нет, не надо. Я сама.
– Уж постарайся! Я в тебя верю!
Его присутствие будто придало мне сил. Но после душа снова захотелось спать. Я вышла из ванной и села на кровать. Такаюки примостился на полу около меня. Он успел прибраться в квартире. Теперь в ней было гораздо чище.
– Я тебе еды принёс! – радостно воскликнул он. – Фрукты, мармелад, сливочный пудинг, клубничное желе, апельсиновый сок, холодный чай, шоколадки. Что ты будешь?
– Спасибо. Пудинг...
– На, держи! Я погляжу, ты всё ещё мало ешь. Вкус настолько исказился?
– Да.
– Пока что тебе придётся найти замену тем продуктам, которые ты не можешь есть, потому что просто-напросто так долго не протянешь.
– Я поняла...
– Как пудинг?
– Вкусно... Утияма...
– Да?
– Я с мамой поссорилась... – произнесла я, и зрение помутилось от пелены слёз.
– Из-за чего? – ласково спросил он.
– Я сказала ей, что не прилечу домой.
– Почему? Ты ещё болеешь?
– Нет.
– Тогда в чём причина?
– Момент упущен. Я не рассчитываю на то, что ты поймёшь.
– Я понимаю на самом деле. У тебя нет желания лететь домой сейчас. Ничего, потом появится. Дай себе время оправится после болезни. Может, это действительно не лучшая идея – лететь девять часов в Москву, когда ты только-только выздоровела.
– Ты рад, что я осталась?
– Да, но не хотел бы, чтоб это случилось при таких обстоятельствах. Как можно радоваться, когда ты в таком состоянии?
– Зачем ты это сказал? – спросила я, закрыв рот рукой и поджав губы. Глаза защипало, слёзы потекли по щекам. – Моя мама мне всегда так говорила... В детстве, когда я болела...
Я отвернулась от Такаюки. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее. Плач будто душил.
– Инна, тише, тише! Так и задохнуться можно! – испуганно произнёс он, поглаживая меня по спине. – Давай вместе подышим: глубокий вдох через нос и медленный выдох через рот.
Мы начали дышать вместе. Через несколько минут я успокоилась. Такаюки сказал:
– Тебе надо будет делать дыхательную гимнастику по утрам и гулять каждый день. Справишься?
– Не знаю. Всё, что у меня пока получается – это жалеть себя. Когда я успела стать такой?
– Какой?
– Жалкой...
– Инна, ты не жалкая! Каждый может заболеть, и каждый справляется с болезнью так, как может! Расскажи мне, что ты чувствуешь?
– Ничего. Мне ничего не хочется. Болезнь будто высосала из меня жизненные силы.
– Думаю, дело не только в болезни. Переезд, учёба, работа, сессия... Ты просто перегорела.
– Может, оно и так, – произнесла я равнодушно.
– Как бы то ни было, я буду приходить к тебе, хорошо?
– Делай, что хочешь.
Чтоб меня развлечь, Такаюки рассказал, как прошли их тренировочные матчи. Им предстояло сыграть ещё с кем-то, не помню с кем, да и не особо этим интересовалась. Видимо, он понял мой безучастный настрой и скоро засобирался домой. Надеюсь, я не сильно его обидела... Какой же он терпеливый! Если бы меня так слушали, я бы уже давно психанула!
– Инна, спокойной ночи! Скоро снова к тебе зайду. Приходи смотреть на наши матчи!
– Спокойной ночи, Утияма! Я подумаю.
Он улыбался, несмотря на безразличие с моей стороны. Мне стало стыдно. На следующее утро я проснулась в слезах.