Глава 26
Разгар сезона. Тренировки идут одна за другой, ребята выкладываются до изнеможения. А Виктория сидит под тентом у трассы, печатает и следит за каждым их движением. Каждый поворот, каждый звук мотора становится строчкой. Иногда она останавливается, закрывает глаза и слышит рёв двигателя — и слова сами приходят.
«Любовь — это тоже гонка. И неважно, кто первый на финише. Важно, кто не свернул.»
Марко кидает в неё пустую бутылку. — Эй, писательница, хоть посмотри, как мы тут умираем!
Она смеётся, машет рукой. — Умирайте красиво, я это опишу!
Небо над трассой бледнело, постепенно сменяя угольную темноту на нежные серо-золотистые тона, предвещающие рассвет. Тишина была почти абсолютной – без оглушительного грохота моторов, без возбуждённых голосов, только лёгкий, убаюкивающий свист ветра, проскальзывающий сквозь ограждения, словно чей-то невидимый шёпот. Трасса, которая ещё вчера ревела и кипела энергией, теперь спала, словно огромный зверь после напряжённой охоты, её бетонные изгибы казались мягкими и приглашающими.
Виктория проснулась рано, задолго до того, как остальные обитатели базы пробудились ото сна. Сон не шёл, словно сознание отказывалось отпускать её в забытье. Перед глазами стояли мерцающие линии графиков телеметрии, яркие вспышки прожекторов из вчерашней ночи, и образ Теодора, выравнивающего машину на пределе возможного, его сосредоточенное лицо, каждый нерв которого натянут, как струна. Она вышла на улицу, накинув на себя его куртку – не столько потому, что было холодно, сколько потому, что от неё исходил запах покоя, скорости и чего-то опасно-знакомого, что притягивало её, как магнит.
На трибунах было совершенно пусто, за исключением одинокой фигуры Виктории. Она поднялась по ступенькам, ступая осторожно, и села на самый верхний ряд, откуда открывался потрясающий вид на всю трассу целиком. Первые робкие лучи солнца пробивались сквозь тонкую пелену облаков, окрашивая ещё влажный от ночной росы асфальт в тёплый янтарь. Она глубоко вдохнула, позволяя прохладному, чистому воздуху наполнить лёгкие. «Вот ради этого стоит жить», – подумала она, чувствуя, как внутри разгорается угасший было огонёк.
— Не спится? — раздался позади неё голос.
Она обернулась – Тео. Тот же взгляд, чуть усталый после бессонной ночи, но живой, пронзительный. На шее – характерный красный след от шлема, волосы слегка спутаны, а в руках – два бумажных стаканчика, из которых поднимался тонкий пар. Он протянул один ей.
— Кофе. С сахаром. Знал, что ты не уснёшь.
Виктория взяла стаканчик, чуть улыбнувшись. Тепло напитка согревало пальцы, а его предвидение её состояния – душу.
— Ты как будто читаешь мысли.
— Нет. Просто уже знаю твои привычки, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, что было больше, чем просто знание, – что-то вроде заботы, которую он так тщательно скрывал.
Они сидели рядом, на верхнем ряду трибун, молча, смотря, как свет медленно, но верно растекается по трассе, пробуждая её к новому дню. Сначала ни слова не было сказано. Только дыхание ветра, который ласкал их лица, и тихий, отдалённый шум где-то внизу – механики постепенно включали генераторы, готовясь к новому тренировочному дню.
— Знаешь, — сказал Тео после долгой паузы, его голос был тихим, задумчивым, — Я всегда думал, что трасса – это место, где я контролирую всё. Каждый поворот, каждый риск. Там я могу быть кем угодно.
— И кем ты становишься? — спросила Виктория тихо, не отрывая взгляда от горизонта.
— Тем, кто не боится, — ответил он, и в его голосе прозвучала неожиданная искренность.
Она кивнула, глядя вперёд, на изгибы трассы, на которые падал новый свет. — А вне трассы?
Теодор усмехнулся, но без тени иронии, скорее с легкой грустью. — Вне трассы я постоянно теряю контроль. Особенно... — Он осёкся, словно запнувшись о собственные мысли. — Особенно рядом с кем-то.
Виктория обернулась, встречаясь с ним взглядом. В этом взгляде больше не было прежнего вызова, как раньше, только что-то уязвимо-честное, что заставило её сердце дрогнуть.
— Знаешь, Тео, — сказала она, — Я когда-то думала, что писательство – это мой способ вернуть контроль. После аварии... когда я не могла ходить, я писала, потому что это был единственный момент, когда я могла куда-то двигаться. Куда-то ехать, лететь.
— И теперь? — его вопрос был тихим, но полным скрытого смысла.
— Теперь, кажется, я снова учусь ехать. Только на этот раз – без руля, — ответила она, и в её словах прозвучала нотка новой надежды, рождённой из боли и потери.
Теодор чуть наклонился, облокотившись на колени, его рука легла на край сиденья, совсем рядом с её рукой, почти касаясь её. — Знаешь, ласточка, трасса учит нас одному – если боишься повернуть, значит, уже проиграл.
— А если не боишься, можешь разбиться, — возразила она, вспоминая свой кошмарный опыт.
— Зато живёшь по-настоящему, — тихо сказал он, и в его словах была такая сила, такая убеждённость, что она невольно задумалась.
Они оба замолчали. Ветер чуть сильнее ударил по флагам, заставляя их хлопать в воздухе. Трасса перед ними оживала в лучах солнца – блестела, звала, манила, обещая новые испытания и новые победы.
Виктория чуть сжала пальцы на стаканчике. — Раньше я ненавидела утро. Оно всегда казалось концом чего-то. А сейчас... оно как будто начало.
— Тогда не разрушай его словами. Просто будь, — тихо сказал он, его голос был бархатным, успокаивающим.
Она кивнула. Они сидели в тишине, плечо к плечу. Он – с человеком, от которого должен был держаться подальше, человеком, который мог разрушить его тщательно выстроенные стены. Она – с тем, кого, по всем правилам, не должна была впускать в своё сердце, человеком, который был воплощением её самого большого страха.
Но когда солнце поднялось выше, и его свет ударил прямо в глаза, она всё-таки улыбнулась – впервые по-настоящему легко, без тени горечи или печали. Может быть, жизнь и правда – это не борьба за контроль, а умение позволить себе лететь, доверяясь ветру и тому, кто сидит рядом.
Вечером вся команда устроила импровизированный ужин. Внезапно, будто пытаясь заглушить последние отголоски скандала, вырваться из плена заголовков. Под музыку, которая звучала чуть громче обычного, кто-то шутил, кто-то громко спорил, создавая атмосферу праздника, призванного развеять все сомнения и страхи. Виктория, забыв о вчерашних событиях, впервые за долгое время смеялась от души. Её смех, звонкий и искренний, казалось, был той самой мелодией, которой не хватало этому месту.
Симоне, как всегда, не мог удержаться от подначек. Он подмигнул ей через стол. — Ну что, звезда, теперь хоть скажи, правда у тебя с Моретти или шоу для папарацци?
— А тебе какое дело? — фыркнула она, стараясь не выдать того, как его вопрос заставил её сердце на секунду замереть.
— Какое-никакое. Я ведь на тебя запал ещё до того, как ты стала скандалом недели, — с улыбкой ответил он, и это заставило всех засмеяться, включая Тео.
Но его смех был чуть натянутым, слишком контролируемым, словно он пытался не дать волю настоящим эмоциям. Он налил себе воды, отпил и сказал, глядя куда-то вдаль. — Она слишком умна для кого-то из нас. Даже для меня.
— Ха! — Симоне усмехнулся, не веря своим ушам. — Вот это признание.
— Это факт, — Тео взглянул на Викторию. Долго. И чуть тише добавил, словно произнося что-то очень личное, — И слишком опасна для себя.
Она встретила его взгляд — и на секунду всё вокруг исчезло. Остались лишь его глаза, отражающие мягкий свет, тишина, проникающая сквозь шум музыки, и ощущение, будто они снова на той трассе — где каждый поворот может закончиться полётом, падением, но и новым взлётом.
Позже, когда все разошлись, оставив коттедж погружаться в сон, Виктория почувствовала неодолимое желание выйти на улицу. Она вышла к трассе. Ночь была тёплой, луна отражалась в металле машин, создавая призрачные, серебристые блики. Она стояла у края, вдыхая знакомый запах бензина и ночного воздуха, пыталась найти ответы в этой спокойной, но такой напряжённой тишине.
— Не спишь? — раздался за спиной голос. Тео.
Он подошёл, держа в руках два стакана — один с чаем, другой с какао. — Я угадал? Ты же всё время пьёшь какао, когда не можешь писать.
— Следишь за мной? — спросила она, чувствуя, как его внимательность одновременно пугает и привлекает.
— Просто запоминаю, — просто ответил он, и в его словах не было ничего предосудительного, лишь констатация факта.
Они стояли рядом, молча, вдыхая ночной воздух, нарушаемый лишь тихим шелестом ветра. Виктория сделала глоток чая и прошептала, обращаясь скорее к себе, чем к нему: — Спасибо, что сегодня не позволил мне почувствовать себя чужой.
— А ты и не чужая, ласточка, — он посмотрел на неё, и в его взгляде была такая искренность, которая заставила её сердце трепетать. — Ты часть этой команды. Хочешь ты того или нет.
Теодор посмотрел на неё — и улыбнулся по-настоящему, без вызова, без защитной маски, без намёка на игру. И она ответила тем же, но внутри всё перевернулось.
Потому что впервые за долгое время — ей стало страшно не от скорости, не от риска, не от неизвестности. Ей стало страшно от того, что хочется остаться рядом. Остаться там, где пахнет бензином и какао, где её считают частью команды, где его улыбка кажется искренней, а его взгляд — проникающим в самую душу. Страшно от осознания, что эта ночь, эта тишина, это молчаливое понимание могут стать началом чего-то, что будет куда опаснее любой гонки.
...
К обеду, следующий день перестал быть тихим, словно невидимый барьер, удерживавший спокойствие, внезапно рухнул. Едва Виктория вернулась в коттедж после магазина, как сразу же заметила странное: ребята сидели за общим столом, но никто не шутил, не спорил, не кидался подушками, как обычно. Привычный хаос сменился напряженной тишиной. На столе лежал открытый ноутбук, вокруг которого сгрудились напряжённые лица. Каждый взгляд был прикован к экрану, а в воздухе витала гнетущая атмосфера.
— Что случилось? — спросила она, и её голос прозвучал слишком громко в этой тишине.
Ответом было молчание. Лишь Симоне, сжав губы в тонкую нитку, медленно повернул экран к ней.
На главной странице какого-то новостного сайта, сверкая заголовками, красовалось знакомое лицо. Её. Под фото, крупным, жирным шрифтом, кричало:
Писательница Виктория Кавальери: вдохновение или скандал? Новая муза известной гоночной команды?
Ниже, чередой шли фотографии, сделанные явно издалека, с использованием мощного зума: она и Теодор на трассе, момент, где он придерживает её за талию, она в его куртке, где-то в толпе журналистов, но их лица видны достаточно отчётливо. А под снимками – цитаты из её романов, тщательно отобранные и выделенные жирным, фразы, где герои-гонщики говорят о страхе, скорости и, что самое главное, о любви. И завершающая, колкая подпись: «Похоже, Кавальери черпает вдохновение не только из фантазии, но и из личной жизни».
— Господи... — прошептала она, чувствуя, как что-то ледяное сжимает грудь, лишая воздуха. Этот публичный выпад был хуже любого столкновения на трассе.
Вильям вошёл в комнату как раз в этот момент, его появление было бесшумным, но его присутствие сразу наполнило пространство. Его лицо было каменным, не выражающим ни единой эмоции, кроме тяжёлой, давящей злости. Он бросил на всех взгляд, полный предупреждения, потом – на дочь, и в его глазах читалось разочарование.
— Мне только что звонили организаторы, — сказал он, его голос был низким и ровиым, но за ним чувствовалась сдерживаемая буря. — Пресса требует комментарий. И Я требуют объяснить, почему мой пилот и моя дочь стали лицом сплетен, которые могут нанести удар по репутации всей команды.
Виктория открыла рот, чтобы что-то сказать, чтобы объяснить, оправдаться, но он поднял руку, останавливая её. — Не здесь. Поговорим в кабинете.
Кабинет тренера всегда пах специфическим коктейлем: старыми бумагами, дорогой кожей кресел и тонким ароматом моторного масла. Сейчас же он был пропитан чем-то иным – злостью, которая витала в воздухе, густая и почти осязаемая. Отец Виктории стоял у окна, руки за спиной, его фигура казалась монументальной и неприступной.
— Я доверял тебе, Виктория. Думал, что ты просто хочешь побыть рядом, вдохновиться, отдохнуть от своей жизни, потому что мать с катушек летела, — сказал он, его голос был низким и ровиым, но каждое слово било наотмашь. — А теперь что?
— Пап, я ничего не делала! Это просто фото... — начала она, но он перебил её, не позволяя закончить.
— Фото, где ты в его куртке, где вы вместе! Ты понимаешь, как это выглядит?! — его голос, наконец, сорвался, в нём появилась боль.
Она резко подняла голову, её глаза горели обидой. — А мне плевать, как это выглядит! Я не виновата, что им нужны скандалы, а не правда. Они всегда найдут, что вывернуть наизнанку.
Вильям тяжело выдохнул, пытаясь совладать с собой, и сел за стол, прикрыв лицо рукой. Этот жест, полный бессилия и усталости, поразил её сильнее любых криков. — Они копают, Виктория. Они вытащили твоё прошлое. Про аварию. Про реабилитацию. Про то, что ты когда-то участвовала в гонках, о которых никто, кроме меня, не должен был знать.
Девушка замерла, чувствуя, как холод пронзает её насквозь. — Откуда...
— Они нашли видео. Понимаешь? Они показали тебя – ту, что за секунду до удара, ту, что потом несколько лет не могла встать на ноги. И теперь все обсуждают, кто ты такая.
Тишина. В кабинете стало так тихо, что Виктория слышала только стук собственного сердца, бьющегося громко, будто оно пыталось вырваться наружу, сбежать от этой правды.
— Я не хотела этого, — тихо сказала она, и в её голосе была такая боль, что даже отец не смог остаться равнодушным.
— Я знаю, — ответил он уже мягче, его гнев уступил место усталой заботе. — Но теперь придётся разбираться с последствиями.
Виктория вышла из кабинета, чувствуя на себе взгляды, которые, казалось, прожигали её насквозь. Она не поднимала глаз, но ощущала их тяжесть. Теодор стоял в коридоре, прислонившись к стене, его руки были скрещены на груди. Он не сказал ни слова, только смотрел – и в этом взгляде было слишком многое: понимание, ярость, вызов, скрытая тревога.
Она прошла мимо, не остановившись, пытаясь убежать от этой тихой, но красноречивой оценки. Потом – ещё шаг, ещё, и каждый шаг казался невероятно тяжёлым.
— Виктория, — тихо позвал он, и этот единственный звук заставил её остановиться.
Она не обернулась.
— Это не твоя вина, — продолжил Теодор, его голос был твёрдым, без тени сомнения. — Они просто ищут, кого укусить. Журналисты всегда так делают.
— А нашли меня. И тебя, — ответила она, её голос был полон горечи.
— Пусть. Пусть думают, что хотят, — сказал он, и в его голосе было что-то новое, неуступчивое, словно он готов был стоять насмерть.
Виктория обернулась, наконец встречаясь с ним взглядом. — Ты не понимаешь. Для меня это не просто слухи. Это моя жизнь, моя работа, мой отец. Всё, что я так долго строила. Если эту новость не перевернуть нам в выгоду, все будет очень плохо.
— И для меня тоже, — ответил он, шагнув ближе, сокращая между ними расстояние. — Но, если ты думаешь, что я позволю им разрушить всё, что у нас есть – ты ошибаешься.
— А что у нас есть, Тео? — выдохнула она, почти шёпотом, задавая вопрос, ответ на который боялась услышать.
Теодор не ответил. Только посмотрел. Долго. Так, что ей захотелось отвести взгляд, но она не смогла. Его глаза держали её, обещая что-то, что было больше, чем слова. И кажется этим вопросом, она сделала больно им обоим.