Глава 24
Внутреннее смятение, вызванное ночным происшествием, ещё не успело утихнуть, как на Викторию обрушилась новая волна – звонок от матери. На этот раз, предчувствуя беду, она приняла вызов с тяжёлым сердцем.
— Алло, — сказала она, стараясь сохранить ровный тон.
— Виктория! — Голос матери звучал, как раскалённый металл, пронзая тишину комнаты. — Ты хоть понимаешь, что творишь?! Я только что видела...
Виктория перебила, зная, что сейчас начнётся. — Мама, пожалуйста, не сейчас. Я устала.
— Устала она! А я, по-твоему, не устала?! Ты хоть представляешь, что обо мне говорят?! Весь интернет трещит! «Кавальери крутит роман с гонщиком-хулиганом»! Ты хоть на секунду подумала о последствиях?! Это может плохо сказаться на репутации семьи!
— Моей репутации, — поправила Виктория, с трудом сдерживая гнев, — Меня это устраивает. А то, что думают о тебе... это твой выбор.
— Ты не понимаешь! Это влияет на мои сделки, на мои контакты! Тебя что, совсем не учили думать головой?!
— Научили, мама. Именно поэтому я и живу своей жизнью. А не твоей.
— Жить своей жизнью?! Разве это жизнь?! Постоянно крутиться вокруг каких-то машин, каких-то... мужиков?! Да тебе давно пора остепениться, найти нормального мужа, а не позорить семью!
Внутри Виктории всё закипало. Но она старалась говорить спокойно, ровно. — Мама, моя семья — это мои друзья, это мой отец, это ребята из команды. Они любят меня такой, какая я есть. И они поддерживают меня — в отличие от тебя.
— Ах, вот как! Значит, ты меня вычёркиваешь из своей жизни?! Прекрасно! Но знай, Виктория, потом не жалуйся!
— Я и не жалуюсь, — тихо ответила Виктория.
На том конце повисла пауза. Потом — тон изменился. Стал более мягким, манипулятивным.
— Виктория, мне вчера было очень плохо... Ты хоть позвонила, спросила, как я себя чувствую?
Холодок пробежал по спине. Вот оно. Сейчас начнётся игра в жертву.
— Мама, я...
— Ты просто эгоистка! Тебе плевать на меня! Я столько для тебя сделала! А ты...
Виктория не выдержала. — Мама, пожалуйста, прекрати! Я... просто больше не могу!
Она уже хотела оборвать разговор, но мать, словно почувствовав её слабость, нанесла последний удар:
— И знаешь, что самое ужасное? Этот твой Моретти... Очень сомнительная семья. Слышала я про них всякое. Одного главу семьи достаточно вспомнить, чтобы понять... Связываться с ними — себе дороже выйдет.
Виктория замерла. — Что ты имеешь в виду?
Но мать уже сбросила вызов.
В голове звенела одна фраза: «Одного главу семьи достаточно вспомнить...»
Что она хотела этим сказать? Что знает о семье Теодора?
И почему именно сейчас, когда он стал ей так дорог, всплывают эти тёмные подробности?
Виктория долго стояла, глядя в окно, пытаясь успокоиться. Но гнев сменялся тревогой, а потом — неутолимым желанием узнать правду.
Она должна поговорить с Тео.
Но сначала — ей нужно успокоиться и задать правильные вопросы.
Она решила, что не будет делать скоропостижных выводов.
...
Ночь опустилась на коттедж мягко, словно усталый вздох самой земли. Воздух, еще недавно пропитанный запахом резины и бензина, теперь дышал прохладой и покоем. Трасса, обычно пульсирующая ревом моторов и слепящими прожекторами, дремала в безмолвии. Лишь редкие отблески света от дежурных ламп бросали призрачные тени на пустые корпуса. Весь мир, казалось, погрузился в сон. Даже неугомонный тренер, даже неугомонные парни из команды – все нашли покой. Все, кроме Виктории.
Она сидела у окна, в уютной майке и распахнутой поверх рубашке, плотно укутавшись в плед, словно пытаясь удержать ускользающее тепло. В пальцах дымилась сигарета, тонкой струйкой выпуская в темноту кольца едкого дыма. Никотин обжигал горло, но это физическое жжение было ничто по сравнению с тем пожаром, что бушевал внутри после разговора с матерью. Хотелось выпустить хоть немного этой внутренней гари наружу, дать ей раствориться в ночном воздухе.
Последний раз, честно. Просто чтобы выдохнуть.
Ее погружение в собственные мысли было настолько глубоким, что она не сразу услышала шаги. Лишь когда слабый свет, обычно освещающий кухонную плиту, включился, в полутьме возник силуэт. Тео. Босой, в простой футболке и спортивных штанах – никакого следа привычной ему бравады, никакой маски самоуверенного гонщика. Перед ней стоял просто человек, которому, как и ей, не спалось. Он выглядел... иным. Беззащитным, будто только что сбросил тяжелые доспехи своей репутации.
— Вредно, знаешь? — его голос прозвучал тихо, мягко, почти неуверенно, когда он наливал себе воды в стакан.
Виктория ухмыльнулась, не оборачиваясь, ее взгляд остался прикован к темнеющему за окном пейзажу. — А ты не знал, что ночью всё вредное перестает быть вредным? — её тон был сухим, но лишен обычной колкости.
— Миф, Кавальери, — ответил Тео, его слова были такими же тихими, как и его появление.
Она взглянула на него через плечо, глаза её блестели в полумраке. — Редко курю. Только когда... — она запнулась, не желая признаваться в причине.
— Мать, — догадался он. Его интонация была лишена осуждения, лишь констатация факта.
Виктория едва заметно усмехнулась. — Тебе стоит работать экстрасенсом, а не гонщиком.
— Я просто внимательный, — ответил Тео, и в его голосе прозвучала нотка чего-то нового, может быть, легкой грусти.
Он открыл холодильник, достал бутылку с водой, затем – небольшую коробку, похожую на ту, в которой продают выпечку. На стол легли два кекса. Виктория прищурилась, её внимание привлекло нечто знакомое.
— Это... мой любимый?
— Ты вчера упоминала его между делом, когда парни обсуждали сладости, — сказал Тео, его голос стал немного теплее. — Я запомнил.
Парень поставил перед ней кружку. — Чай. Без сахара. Как ты любишь.
Девушка была искренне удивлена. Теодор Моретти, тот самый, кто привык действовать резко, решительно, кто мчался по трассе на пределе скорости, сейчас двигался медленно, аккуратно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этой ночной тишины. Его движения напоминали осторожные шаги по минному полю, где каждое неосторожное движение могло всё разрушить. Виктория затушила сигарету, её пальцы больше не сжимали её с прежним напряжением, и села за стол напротив него.
Минуту они молчали, единственным звуком было тихое, успокаивающее потрескивание чайника, остывающего на плите. Казалось, само время замедлило свой бег, позволяя им насладиться этим неожиданным перемирием.
— Никогда не думала, что увижу тебя ночью в кухне с кексом, — вздохнула Виктория, её голос звучал мягче, чем обычно. Она решила отложить разговор о его семье на другое время. Ничего бы это не изменило. Тео – хороший, не тиран, не манипулятор, не садист. Никакие слухи, никакие сплетни не могли поколебать её изменившегося мнения о нём.
— Я многогранная личность, Кавальери, — ответил Тео, и в его голосе прозвучала нотка прежней уверенности, но теперь она была окрашена чем-то более глубоким.
— Да, твои грани острые. Можно порезаться, — парировала она, но её слова звучали уже без прежней ядовитости.
Он усмехнулся, и эта усмешка не достигла его глаз, которые смотрели на неё пристально. — А ты сама как нож – блестишь и режешь.
На этот раз Виктория не ответила сарказмом. Впервые в их словесной дуэли прозвучало что-то искреннее. — Зато полезная, — тихо сказала она.
Теодор посмотрел на неё чуть дольше, чем стоило, словно пытаясь разглядеть что-то за внешней оболочкой. Затем поставил локти на стол и тихо произнёс. — Я прочитал твои книги. Все.
Виктория даже замерла с кружкой у губ. — Что? — выдохнула она, в её голосе смешались удивление и неверие.
— Начал с детектива. Думал, просто любопытство. Но не смог остановиться, — продолжал Тео, его голос был низким и ровным. — Ты пишешь... как будто живёшь в каждой сцене. Это странно... и очень честно.
Виктория опустила взгляд, чувствуя, как щеки заливает легкий румянец. — Не думала, что тебе понравится.
— Редко что цепляет. Но у тебя – зацепило. Особенно концовка последнего романа. Там, где героиня уезжает одна, но не потому что убегает, а потому что впервые чувствует себя свободной.
— Это была я, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала еле уловимая дрожь.
Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой. Не напряжённой, не враждебной, а почти уютной. Словно они оба нашли пристанище в этом общем молчании, которое стало крепче любых слов.
Они пили чай, ели кексы, делились случайными историями – о трассах, что казались им вторым домом, о детстве, которое оставило неизгладимый след, об усталости, которая накапливалась после каждого заезда. Виктория впервые видела Теодора таким – спокойным, внимательным, почти добрым. Без бравады, без показного ледяного тона, который он так часто надевал, как броню. Казалось, оба сбросили маски, став другими людьми, теми, кем им редко позволяли быть в суматохе повседневной жизни.
Когда она наконец поднялась, чтобы пойти спать, он задержал её взглядом. — Спасибо за компанию.
— Ты благодаришь – это уже что-то новое, — поддела она с улыбкой, но в этой улыбке уже не было прежней горечи.
Теодор чуть усмехнулся. — Ночь располагает к чудесам.
Она кивнула и пошла к двери, чувствуя, как невидимая нить, тонкая, но прочная, тянется между ними. Тихая, хрупкая, но теперь – настоящая.
Утром Виктория проснулась с неожиданно лёгким сердцем. Не от крепкого кофе, не от любимой музыки, не от предвкушения планов на день. А от странного, но такого тёплого чувства – будто кто-то в этом доме, кто-то, кого она раньше видела лишь как наглого противника или просто мальчишку, наконец понял её без слов. Она поймала своё отражение в зеркале – глаза светились. И впервые за долгое время ей снова захотелось писать.
— Я влюбилась. — призналась Виктория себе, а потом прикрыла лицо руками. — Да блять!