Глава 24
Появление Эддисон перед домом Кларков в начале пятого сильно меня разочаровало. Когда я не увидела её машины на подъездной дорожке в назначенные два часа дня, я с облегчением выдохнула, но, к моему сожалению, девушка всего лишь опоздала. Разумеется я подумывала отменить встречу гораздо заранее, но Кэтрин заверила меня, что я непременно получу удовольствие от общения с Эддисон, в чём я сильно сомневалась. Я бы с удовольствием предпочла провести это время с Кэйденом, но отказывать Эддисон мне казалось невежливым.
Я с тяжелым вздохом выхожу на улицу. Эддисон опускает в машине окна и широко мне улыбается, приветливо махая рукой. Я ещё не очутилась рядом с ней, но уже видела, она была как всегда весела и беззаботна.
— Ура, наконец-то проведем день с сестренкой! — она качает головой, с силой сжимая руль машины, как только я опускаюсь в салон. Внутри витает еле-различимый сладковатый запах вишневых сигарет. — Какое у тебя милое платье, — Эддисон вновь оглядывает меня с ног до головы. — Правда цвет какой-то цыплячий. Но ничего, тебе все к лицу, — она гладит меня по подбородку и поворачивается на дорогу, впиваясь взглядом в сухой асфальт. — Тебе, наверное, скучно с ними. Ну, Кэтрин конечно классная — понимающая и весёлая, но бабушка с дедушкой, — женщина поднимает брови так, как будто я должна была с ней согласиться. — Ну, понятно, кто воспитал Кэрол.
Я качаю головой. При всём желании я не могу разделить её отношение к семье. Я не знала их всех так хорошо, как знала Эддисон, и уж точно не могла быть полностью вовлеченной в эти сестринские сплетни и разговоры. Упоминание мамы ножом проезжается по сердцу. Слишком грубо, слишком пренебрежительно.
— Они воспитали и тебя, но ты не стала такой, как мама, — я неловко пожимаю плечами, обессиленно откидываясь на спинку кресла. Я всё ещё напряжена, но держать спину ровной так долго у меня не хватает выдержки.
— И это победа, крошка, — Эддисон задорно смеется.
Я тяжело вздыхаю и выглядываю в окно Прекрасный, солнечный день, как никогда подходящий для прогулки на лошадях, но, которая, к сожалению, не совершится. Я вновь перевожу взгляд на Эддисон. Казалось, она действительно гордилась своей непохожестью на маму, своей независимостью и вольностью. Интересно, как она смотрела на меня? Думала ли о том, что если бы она осталась с мамой, то стала бы такой же, как я?
— А ты так на неё похожа, — Эддисон треплет меня по голове и я морщусь, представляя, как топорщатся волосы на макушке. — Ну, скажи мне по секрету, она тебя достала?
Я стискиваю зубы и молчу. Как бы тяжело ни было с мамой, я никогда не скажу про неё ничего плохого, точно не Эддисон. Мне хотелось, чтобы она верила в тот образ хорошей матери, который мама создала для меня. Но наше с ней сходство — нет, неправда. Не такое явное, я совсем на неё не похожа. Ни капельки. Ничем. Она холодная и сдержанная, не способная ни на нежность, ни на другие эмоции. Я не такая. Я изо всех сил стараюсь такой не быть.
— Давай для начала поедим, — Эддисон резко меняет тему, отпускает руль и в предвкушении потирает ладони.
Автомобиль катится сам, и я с ужасом наблюдаю за её действиями. Медленно киваю.
— Тут неподалеку есть одна милая забегаловка, — продолжает она, снова обхватывая руль.
Я выглядываю в окно. Мы словно уже выехали за город и, кажется, с этой стороны пригорода я ещё не была. Домики все однотипные, старой застройки — маленькие и грязно-серые. Мне не казалось, что в подобном районе может быть что-то милое. Минут через десять женщина заворачивает к невысокому кафе с яркой неоновой вывеской «У Гаррета». Я вылезаю из машины и мы направляемся к забегаловке. На телефон приходит пара сообщений от Кэйдена «Как дела?» и «Когда вернёшься?». Я отвечаю на оба и занимаю крайний столик у окна. Эддисон плюхается напротив.
— Красавчик пишет? — она улыбается и перегибается через стол, заглядывая в экран телефона.
Я кладу его на стол экраном вниз и нехотя киваю. Её интерес к моей личной жизни меня порядком раздражал.
— Итак, я бы посоветовала тебе попробовать тут куриные крылья с соусом барбекю. И бургеры у них отменные, такие жирненькие.
Я морщусь, представляя белый жир в плохо прожаренной котлете и майонезный соус, слой которого в два раза больше слоя мяса.
— Я такое не ем.
— Спортсменка, — Эдди лукаво усмехается. — Ну крылья тут самый сок, возьмем большое ведро на двоих? И колу. Без сахара конечно же, — женщина подмигивает мне и, виляя бёдрами, направляется к кассе.
Я с облегчением выдыхаю и вновь тянусь к телефону. «Хочу к тебе». Его сообщение остается без ответа — совсем не из-за того, что я не разделяла его чувств. Но всё это — весь этот момент, вся атмосфера, совсем не располагала к обмену нежностями. Я была напряжена, растеряна, я совсем не хотела тут находиться. Я кладу телефон обратно и нетерпеливо смотрю на Эддисон. Она возвращается минут через пять. Её улыбка широкая, неестественная.
— Может, поедем ко мне в Индиану сегодня? — внезапно предлагает она.
Я удивленно поднимаю брови. Мне так отчаянно хотелось отсрочить эту гипотетическую поездку непонятно куда, но Эддисон смотрела на меня так настойчиво, так умоляюще, что я уже не имела права отказаться.
— Но Кэтрин и Джуд ждут меня к ужину, — пытаюсь несмело возразить я, но, кажется, мой довод для неё совсем неубедительный.
— Да ладно, я им позвоню и предупрежу, — женщина беспечно отмахивается и придвигается ближе ко мне. — Поехали, будет весело.
Я молчу, и по её глазам вижу, что в моём положительном ответе она совсем не нуждается. Она всё решила сама, мысленно Эддисон уже на пути в Индиану.
Наш заказ приносят нам минут через пятнадцать, и я начинаю сильно сомневаться в том, что это заведение может кому-то понравиться, даже Эддисон. Жирная безвкусная курица, приторная кока-кола, пережаренные луковые кольца — кажется, за всё время нахождения в Чарльстоне это была самая отвратительная еда, что я пробовала. Я еле впихиваю в себя три кусочка курицы и половину стакана колы, а вот Эддисон была наоборот в восторге от еды и съела практически всю оставшуюся порцию.
— Поехали, — расплатившись измятыми купюрами, девушка вскакивает с диванчика и спешит обратно к машине.
Я неспешно плетусь за ней и на этот раз опускаюсь на заднее сиденье. Мой выбор был обусловлен лишь тем, что я не хотела испытывать на себе её насмешливый взгляд, не хотела, чтобы она меня касалась, чтобы презрительно косилась на меня боковым зрением. Я хотела быть дальше, как можно дальше от неё.
— Хочешь вытянуть ножки? — Эддисон усмехается и учтиво отодвигает переднее кресло.
Я молча растягиваюсь на заднем сидении. Её ответное безмолвие меня слегка удивляет. Девушка даже не думает поворачиваться ко мне, слишком увлечена дорогой. Я пишу Кэйдену смс о том, что не по своей воле отправилась в Индиану, но по неизвестной мне причине мгновенного ответа не получаю. Я утыкаюсь глазами в окно. Песни с незнакомой мне радиостанции полностью заглушают редко всплывающие мысли, я прислоняюсь лбом к липкому стеклу. Притихшая Эддисон меня удивляет — я не думала, что она способна на такое долгое молчание. Проходит около получаса, но она, кажется, так глубоко погружена в собственные мысли, что у неё не возникает и доли желания что-либо мне сказать.
— Нам долго ехать? — подаю голос я, медленно разминая шею. Я предполагала, что дорога в одну сторону займёт около трёх часов и, как будто, вернуться обратно мы должны были не раньше полуночи.
Эддисон наконец поворачивается в мою сторону и выдавливает насмешливую улыбку.
— Боюсь, для тебя это будет долгая поездка.
Её слова звучат странно, пугающе. Я долго вглядываюсь в её лицо, но девушка спешно отворачивается, и я могу лишь увидеть отражение её долгого, внимательного взгляда в зеркале.
— О чём ты? — я хмурюсь, невольно обнимая себя обеими руками.
Её ответ был холодным, уверенным, мне совсем не показалось, что Эддисон надо мной смеялась. Девушка прыскает со смеху и еле заметно покачивает головой.
— Эддисон... — настойчиво зову я, наклоняясь ближе к её креслу.
— Эддисон, — писклявым голосом вторит она. — Она даже имя не хотела мне выбирать.
По телу прокатывается волна мелкой дрожи. Её замечания были скорее похожи на несвязный бред. О чём она? Она хочет поговорить о маме?
— Почему? — невольно интересуюсь я.
— Почему?! — на её лице вырастает неестественно злобная ухмылка. — На таких детей как я даже не смотрят. На нежеланных, отравленных.
Я прикусываю губу. Я всё больше и больше не понимала, что происходит. Их семейная история, как оказалось, не была до конца мне открыта, и я по-прежнему находилась в неведении. Отравляющих?
— Кэти тебе не говорила? — Эддисон хмурится, прикусывая губу. — Кэрол забеременела не по своей воле. Она даже обмолвилась при мне, что хотела сделать аборт, но родители ей не дали. Ты же и представить себе не можешь такое от неё услышать?
Я качаю головой. Я не хочу в это верить. Не хочу думать о том, что это правда. Моя мама. То, что с ней произошло. Ещё до появления Эддисон она писала в дневнике не о предательстве, не о болезненном разрыве или измене. Она писала о порочащем её невинность и честь событии.
— Она даже смотреть на меня не могла — настолько я была ей противна, — сквозь зубы продолжает Эддисон. — Мерзкая девчонка с мерзким поведением. Она рассталась со мной без сожаления, она ничего ко мне не чувствовала. Выучилась в университете и стала жить на два города. Я была неуправляемой. С тринадцати лет пьянки, маргинальные компании, легкие наркотики. И с этим всем справлялась бабушка, Кэрол же изредка приезжала почитать мне нотации. Бабушка говорила, что не справляется, и отдала меня к ней в Чикаго, как собачку. А у Кэрол любовь. Ей всего тридцать один, ему столько же. Любит её, ухаживает, свадьбу планирует. И тут никому неугодный подросток на наркоте.
Я зажмуриваюсь. Я не хочу слышать эту грязь, не хочу. Я не хочу представлять это всё, не хочу думать о том, что я в родстве с Эддисон. Что моя мама так себя вела.
— Я строила ей козни, сбегала из дома, пьяная валялась в парках. А потом я переспала с её хахалем, только для того, чтобы её позлить. Кэрол вышвырнула его и стала меня ненавидеть. Я так была противна ей, ты бы видела этот взгляд, полный злобы и отвращения. Она явно не один раз жалела, что меня родила. А закончилась эта славная история моей жизни тем, что я залетела в пятнадцать. Прям как мать.
Всё. Продолжать слушать всю эту информацию выше моих сил. Ей не нужно было рассказывать дальше, чтобы я поняла, чтобы всё в моей голове встало на места. Я обо всем догадалась сама. Я нашла ответ на все свои вопросы. Я с мольбой во взгляде смотрю на Эддисон, я желаю, чтобы она сжалилась и замолчала. Но всё это явно доставляет ей удовольствие, девушка явно не думала заканчивать.
— Я любила его до одури. Ему было восемнадцать, и он научил меня торчать. Я до сих пор думаю о том, как она терпела меня все те девять месяцев. Сразу после того, как родилась ты, она сбагрила меня в рехаб до моего совершеннолетия.
Последнее предложение бьёт больнее всего. Я чувству, как щиплет в носу, как слёзы невольно начинают бежать по моему лицу. Желудок скручивает в тугой узел, недавний обед изо всех сил просится наружу. Я качаю головой, пытаясь отмахнуть от себя мысли о маме, но всё тщетно. Внутри словно по очереди ломают все кости, выворачивают все органы наизнанку. Я закрываю рот рукой и зажмуриваюсь, стараясь изо всех сил сдержать рвотные порывы.
— Останови пожалуйста. Меня тошнит, — еле слышно выдавливаю я, сжимая ладони в кулаки
— Ну-ну, детка, подожди, мы ещё не доехали, — Эддисон прибавляет газ, и я невольно прислоняюсь лбом к переднему сиденью.
Я отчетливо слышу, как безумно колотится сердце. Полупрозрачная пелена слёз застелила глаза, я картинка вокруг меня начинает медленно расплываться. Все мысли путаются, я упрямо пытаюсь выловить из головы хоть одну, но у меня не получается, весь мозг словно затуманен. Я не понимаю что со мной.
— Ты знаешь, а она-то нормально тебя воспитала. В ежовых рукавицах держала судя по всему. Её маленькая фарфоровая куколка, — голос Эддисон доносится до меня совсем тихо, словно через морскую ракушку.
Я закрываю глаза. Шум в ушах нарастает, и я с силой сжимаю кожу сиденья.
— Она тебя любит. Так, как я любила Дэвида. И если она забрала у меня его, самое дорогое, что у меня было, пора мне сделать в ответ то же самое.
Я с трудом поднимаю горящие веки. Её образ перед глазами нечеткий, расплывчатый, но ухмылку на лице я вижу хорошо. Её лепет сливается в один неразборчивый шум, я поворачиваю голову в сторону окна, но не могу узнать ландшафты. Куда мы направляемся и зачем? Почему я не дома, не с мамой?
Эддисон вновь вжимает педаль газа в пол, и меня резко отбрасывает назад. Её виляния на машине по дороге точно не приведут ни к чему хорошему, я уверена, что мы на полной скорости влетим в следующее ближайшее препятствие. Платье становится мокрым, слёзы капают на колени. Стоило ли это всё того? Должна была я во всё это лезть? Спокойная, размеренная жизнь в Чикаго не была настолько отравляющей, чтобы променять её на раннюю смерть. Мне жалко. Я не готова.
К моему удивлению, мы проезжаем ещё минут двадцать, прежде чем позади начинают отдаленно слышаться звуки патрульных машин. Эддисон тоже это слышит, поэтому 87 миль в час уже через пару минут сменяются на 111. Я закрываю глаза. У неё в планах было меня убить? Своими руками убить своё отродье? Она хотела вывезти меня за город, застрелить и закопать? Думали ли об этом Кэтрин и Джуд? Мама думала, о чём она мне сразу и сказала. Но я поддалась иллюзии, поддалась упрямству, за что и поплатилась. Интересно, мама это переживёт? Мне кажется нет. Если я уже смирилась, то она не сможет сделать это никогда.
Звуки сирен становятся всё ближе и отчётливее, отчего Эддисон резко сбавляет ход. Я открываю глаза и с надеждой смотрю на женщину, но дурное предчувствие меня не покидает. Она так просто это не оставит, нет. Уже через пару секунд женщина резко выворачивает руль вправо. Я мельком гляжу в окно. Впереди нас лишь густой лес, и машина упрямо едет в одно из деревьев. Скрежет металла звучит оглушающе, я не слышу ничего, даже стук собственного сердца. Я по инерции лечу вперёд и со всей силы ударяюсь головой о переднее сиденье. Боль пронзает всё моё тело, лоб саднил больше всего. Вязкая тёплая жидкость медленно стекает по лицу. Я с трудом открываю глаза, но вся картинка смазана. Дрожащими руками я отстегиваю ремень и на четвереньках выползаю из машины. Весь перед был смят, словно металл был тонким тетрадным листом, из-под остатков капота тонкой струйкой вздымался светло-серый дым. Я опускаюсь на влажную землю и трогаю лоб. Теплая кровь не останавливаясь стекала из-под волос. Я закрываю глаза, не в силах более выносить головную боль, и прислоняюсь к сухому дереву. Я жива. Когда полицейская сирена становится совсем близкой, я сквозь боль поднимаю веки. Машина резко тормозит в паре метров от нас и оттуда выпрыгивают два поджарых молодых офицера.
— С Вами всё в порядке, мисс? — один из них спешит ко мне и опускается на корточки напротив.
Я не вижу его лицо — боль в голове не давала поднять веки полностью.
— Отвезите меня в Чарльстон. И позвоните моей маме.
***
В общей сложности я провожу в участке более двух часов.
Сначала мы ехали час — я была то ли в отключке, то ли в бреду, и смутно помнила, как вообще дошла до здания Чарльстонской полиции. Мне зашили рану прямо в участке и отправили ждать маму в крохотную душную комнатку для допросов. Допросить меня, разумеется, тоже порывались, но без присутствия родителей эта процедура не противоречила закону, о чём я сразу же сообщила полицейским. Время тянулось до ужаса медленно, и бег секундной стрелки в настенных часах лишь действовал мне на нервы. Из всех желаний и стремлений остались лишь физиологические — еда, вода и сон. А ещё дом. Мой настоящий дом.
Через час после прибытия смазливый офицер притаскивает мне пару шоколадных батончиков и жестяную банку кока-колы, после чего сообщает о том, что семья Кларков приехала в участков в полном составе. Я отказалась от встречи и продолжила ждать. Ждать её.
Я ложусь на холодный стол горящей щекой и опускаю веки. Перед глазами лишь моя комната в Чикаго. Мой дом. Мама, которая печёт для меня маковый рулет. Агнес, непрерывно рассказывающая про очередное свидание. Команда по плаванию, которая во мне нуждается. Мой дом. Картинки прошлого непрерывно сменяют друг друга. Мои дни рождения, проведённые на лучших курортах мира, холодные дождливые вечера в одиночестве, бесчисленное количество маминых приёмов и званых ужинов. Я вспоминаю всё — всё, что я могла запомнить от самого раннего детства до моей поездки сюда. Всё, что не было связано с Чарльстоном.
Когда раздается еле различимый скрип двери, я открываю глаза мгновенно. В дверях стоит она. Растерянная. Несчастная. От привычного идеального образа ни осталось ни следа — волосы кое-как собраны заколкой на затылке, светлые брюки и блузка проглажены не тщательно, макияж немного растерся и потёк. Она здесь. Приехала.
— Мам, — отчаянно шепчу я и вскакиваю ей навстречу. Та слабость, которую я наконец могу себе позволить. Она притягивает меня к себе и утыкается носом в мои волосы.
— Эми, моя маленькая... — мама обнимает меня крепко, так, словно меня в любой момент могло унести ураганом. Целует в лоб, а затем опускает подбородок мне на макушку. — Моя родная.
Не двигается, лишь крепко держит и молчит. Я думала о том, чего ей это стоило. Обнять меня, прижать к себе, утешить. Было ли это так сложно раньше? Задумалась ли она об этом только сейчас, когда она была в шаге от того, чтобы меня потерять?
Я начинаю бесшумно плакать. Вся боль этих долгих дней. Все надежды, страхи, все разрушенные ожидания. Сегодняшний день был причиной лишь отчасти — больше всего я горевала по маме. Я крепко обнимаю её в ответ, с силой сжимая гладкую ткань её блузки. Я правда нужна ей так сильно? Она правда любит меня так, как это нужно мне? Мама молчит, и я знаю, что все ласковые слова для неё совсем чужды. Это неважно. Её присутствие здесь гораздо важнее.
— Всё хорошо, зайка. Всё хорошо, — наконец выдавливает она, несколько раз проводя рукой по моей спине. Целует в волосы, совсем буднично и привычно, словно она делала так всю жизнь. Конечно всё хорошо. Она здесь. Гарант спокойствия и уверенности. Защита.
Я зажмуриваюсь и ничего не говорю, не знаю, стоит ли. Она лишь молча и терпеливо ждёт, сжимая меня в объятиях. Ей нужно было это так же сильно, как и мне. Я чувствую.
— Хорошо, что ты приехала, — наконец выдавливаю я, кусая губы.
Важно ли ей было это услышать? Знала ли она, как сильно я в ней нуждалась? Она не отвечает и вновь долго целует меня в макушку, несколько раз проводя ногтями по моим оголённым плечам. Я так отчаянно хотела узнать, о чём она думает. Убедиться в том, что думает она обо мне.
— Поехали на ферму, — мама отстраняется и мягко вытирает моё лицо. Я дрожу от её прикосновений — такими чуждыми и непривычными они были. Она смотрит глубоко, прямо в душу, но я вижу, как тяжело ей самой. Она меня предупреждала.
— Ты останешься? — мой голос больше похож на писк, я сжимаю рукава её блузки.
— Переночуем там, — мама обнимает меня за плечи и притягивает меня к себе. — Пойдём.
Я невольно прислоняюсь к её плечу и иду вслед за мамой к выходу из участка. Она дрожит. Или дрожу я, я как будто уже не разбираюсь. Напротив участка стоит новенький Порше, к которому мама направляется вполне быстро и уверенно. Я поднимаю на неё недоумённый растерянный взгляд, на что она лишь безразлично отмахивается.
— Свадебный подарок Генри, я не успела тебе рассказать.
Сердце пронзает укол неутомимой боли, я прикусываю губу, но молчу, опускаясь на заднее сиденье и подбирая ноги под себя. Запах новой машины и дорогой кожи, перемешанный с его одеколоном. Если бы за сегодня я не пролила так много слёз, я бы обязательно поплакала ещё. Мама садится за руль и долго смотрит на меня в зеркало заднего вида. В её глазах слезы, и мне хотелось верить в то, что это были слёзы радости, а не горя. Дорогу до дома мама словно не забывала — так быстро и уверенно она туда мчится. Везде горел свет. Как давно Кларки вернулись сюда из участка? Были ли обижены на меня за то, что я не захотела их видеть?
Я вылезаю первая, мама спешно идёт за мной, её рука опускается мне на талию. Горячая, нежная. Мы заходим в безмолвный дом. Казалось, произошедшее должно было привести к бурным обсуждениям или горестным стенаниям, но нет — в доме было тихо. Джуд выбегает в коридор. Выглядела она не лучше мамы — такая же растерянная и встревоженная, волосы взлохмачены, а на лице четко отпечаталась маска отчаяния.
— Эмберли, милая, как ты? — женщина не раздумывая притягивает меня к себе и звонко целует в лоб, но я мгновенно отстраняюсь, вставая поближе к маме. Мне это не нужно. Не рядом с ней.
— Эмбер нужно отдохнуть, — отвечает мама за меня и обнимает меня за плечи, притягивая поближе к себе. Она четко обозначила границы. Я её. Я всегда буду её.
— Тебе постелить наверху? — Джуд скрещивает руки на груди и устало прислоняется к стене.
— Я буду с Эмбер.
Мама ведёт меня в комнату и плотно закрывает за собой дверь, щёлкая замком. Что она чувствует, вернувшись в родную спальню спустя столько лет? Вспоминает ли она о том, что здесь происходило? Я медленно бреду к кровати и опускаюсь на край. Мама садится рядом и мягко гладит меня по лицу.
— Тебе нужно отдохнуть, — шепчет она и прислоняется лбом к моему лбу.
Теплое дыхание на моем лице, горячие руки на щеках. Она действительно думает, что я променяю этот момент на водные процедуры? Думает, потому что отстраняется первая.
Я через силу поднимаюсь с кровати и иду в ванную. Собственное отражение в зеркале заставляет меня содрогнуться — я знала, что выгляжу плохо, но чтобы настолько? Лицо серое, мрачное, потухшее. Всё в грязи, запекшейся крови и остатках косметики. Я медленно открываю воду и склоняюсь над раковиной. Холодная вода обжигает лицо, глаза слипаются. Нужно поспать.
Я беру с полки чистую пижаму и спешно её натягиваю, желая поскорее оказаться в спальне. Свет в комнате был выключен. Мама сидела на кровати, вытянув ноги и облокотившись спиной на резную спинку. Удивительно, что у неё совершенно не возникло желания переодеться. Хотя я явно была не лучше — после такого долгого дня я так небрежно пропустила вечерний душ. Я опускаюсь рядом и скатываюсь на подушку. Мама ложится поближе и принимается гладить меня по волосам. Я обнимаю её обеими руками. Сердце бешено колотится, и моё, и её. Я не понимаю, что произошло сегодня. Это всё ещё не укладывается в моей голове.
— Всё хорошо, ты в безопасности, — мама обнимает меня в ответ. Нежно, по-настоящему. — Мне очень тебя не хватало, Эмбер.
— Я рада, что ты здесь, — шепчу я и часто киваю. Уже не боюсь показаться слабой или проиграть. Я уже давно проиграла.
Мама отстраняется и долго смотрит мне в глаза. Я не понимаю её взгляда — кажется, сейчас он светится ранее скрываемой нежностью и любовью. Как долго это продлится? Когда мне в следующий раз можно ждать такого?
— Иди сюда, — она мягко привлекает меня к себе. Я опускаю голову ей на грудь и закрываю глаза. Это не комната в Чикаго, это в сто раз лучше. Она крепко обнимает меня. — Моя любимая родная девочка. Я не знаю, как я жила бы без тебя.
— Я тебя люблю, — шепчу я. Обличающее признание. Я сдалась полностью.
— Я люблю тебя больше жизни, моя маленькая. Больше всего на свете...