Ангел моего забвения

Пᴀʍяᴛь — ϶ᴛᴏ нᴇ ᴋᴏʍнᴀᴛᴀ, ᴋᴏᴛᴏᴩую ʍᴏжнᴏ ɜᴀᴋᴩыᴛь.
Эᴛᴏ ʙᴇᴛᴇᴩ.
Он нᴀхᴏдиᴛ щᴇᴧи и ɯᴇᴨчᴇᴛ ᴛᴇбᴇ ᴨᴩᴀʙду, дᴀжᴇ ᴋᴏᴦдᴀ ᴛы ᴋᴩᴇᴨᴋᴏ ᴄᴨиɯь.
Оᴄᴏбᴇннᴏ ᴋᴏᴦдᴀ ᴛы ᴄᴨиɯь.
— Аᴄᴀʍи.

Тэйюн стоял на балконе, будто потерявшийся в этом мире. Его взгляд утонул где-то в далёких огнях города, и в его позе читалась внутренняя борьба. Он казался таким, будто на грани, как если бы ещё секунда, одно неловкое слово, и он шагнёт вперёд, навстречу пустоте.
Меня охватило странное чувство тревоги, то ли вины. Я машинально махала ему рукой, словно надеялась, что мой жест что-то изменит. Только спустя пару секунд осознала, насколько глупо это выглядит, и медленно опустила руку. Сама не поняла, как сделала шаг вперёд. Он не повернулся. Только чуть глубже вздохнул и отвернулся к городу, будто хотел раствориться в его шуме, как будто только бесконечные улицы могли понять его.
Теперь он стоял ко мне спиной. С этой стороны он казался ещё внушительнее: высокий рост, чёткие линии плеч, прямая осанка. Даже его тишина ощущалась весомой. Я поймала себя на том, что рассматриваю его слишком внимательно  и тут же упрекнула себя. Не время. Не место. И всё же подошла ближе, встала рядом.
Молчание между нами было почти физическим как холодный ветер, который путал мои волосы и обдавал лицо. Он держал в руке пиджак, но сам остался в одной рубашке. Почему он не мёрзнет? Или мёрзнет, но не подаёт вида?
Внезапно я почувствовала тепло на плечах. Он молча, без единого слова, накинул на меня пиджак. Я обернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, но он уже снова смотрел в сторону города. Его внимание, как всегда, было где-то там, вне досягаемости. Внезапно он повернулся. Его взгляд скользнул по мне почти случайно, но от него что-то ёкнуло внутри. Мне показалось... нет, почувствовалось в нём тепло. Когда он проходил мимо, волна его парфюма на мгновение окутала меня. Я осталась одна, пытаясь осмыслить это мимолётное касание взглядом, и лишь потом вернулась в зал. Я неспешно брела по бесконечному, погруженному в полумрак коридору нового особняка отца.

Эта часть резиденции была куплена недавно и еще хранила запах свежего ремонта и чуждой нам роскоши. Из главного зала доносились приглушенные аккорды сонаты, смешанные с глухим гулом десятков голосов.  Там кипела жизнь, полная фальшивых улыбок, политических аллюзий и томных взглядов из-под бокалов с шампанским. А здесь царила тишина, и я, как малая охотница до запретных уголков, с любопытством изучала непривычные интерьеры.

Но долго отсиживаться в тылу было не в моих правилах. Сделав последний глоток прохладного воздуха, я уже собралась вернуться к свету и обязанностям, как вдруг… кожу затылка защекотало острое, неоспоримое чувство. Я здесь не одна.

Развернувшись, я замерла. Прямо передо мной, словно материализовавшись из самой тени, стоял мужчина. На вид — лет двадцати пяти, не больше, но в глубине его взгляда читался возраст, не имеющий ничего общего с физическим. На секунду мне померещилось, что его зрачки вспыхнули алым отблеском, словно раскаленные угли, но миг и иллюзия растаяла, оставив лишь леденящий холод.
Его волосы цвета спелой вишни, темно-бордовые и неестественно густые, были уложены с небрежной элегантностью. Передние пряди, чуть длиннее остальных, мягко ниспадали на высокий лоб, почти касаясь бровей. Я знала его. Вернее, видела его лицо на первых полосах деловых журналов. Это был директор той самой AUREN CORP — компании-призрака, международного гиганта, чьи интересы простирались от нанотехнологий до стратегических поглощений целых отраслей. Ходили слухи, что за безупречным фасадом скрывается паутина тайных соглашений, контроль над конкурентами и тончайшая игра на самом высоком уровне. Недавний скандал, в котором его имя фигурировало в качестве главного бенефициара, лишь подливал масла в огонь.
Мужчина слегка склонил голову, и его губы тронула едва заметная, лишенная тепла улыбка.

— Добрый вечер. Вы ведь Ли Асами? — его голос, низкий и глубокий, как гул подземного толчка, заполнил собой все пространство широкого коридора.
Я собрала всю свою волю, чтобы мой кивок выглядел собранным и учтивым.
— Добрый вечер. Да, это я. Рада приветствовать вас в нашем особняке.

— Это я рад, что ваша семья пригласила меня на такое важное мероприятие, — проговорил мужчина, делая плавный шаг вперёд. Расстояние между нами сократилось, и теперь я могла разглядеть мельчайшие детали его лица — идеальные линии скул, тёмные ресницы, обрамляющие пронзительный взгляд. — Я много наслышан о вас. Возможно, вы меня знаете, но на всякий случай представлюсь. Я Чон Раэми.

Его имя прозвучало как тихое заклинание, и по спине пробежали мурашки. В его тоне сквозила уверенность человека, привыкшего, что одно лишь его имя уже производит эффект.

— Честно говоря, слухи опередили ваше официальное представление, господин Чон, — я позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя сердце билось где-то в горле. — В последнее время только и разговоров, что о вашей компании. Признаться, не ожидала, что её директор окажется... таким молодым. Вы лично опровергаете все стереотипы о титанах индустрии.

Он внимательно смотрел на меня, не отводя взгляда, и в глубине его глаз, казалось, плескалась тёмная, бездонная вода. Казалось, он не просто слушал, а читал между строк, улавливая каждый оттенок интонации.

— Легко опровергать стереотипы, когда ты их сам и создаёшь, — его губы тронула едва уловимая улыбка, а взгляд стал ещё более пристальным, будто он видел насквозь. — А что говорят слухи, мисс Ли? Надеюсь, ничего слишком скучного. Я, признаться, питаю слабость к… более творческим интерпретациям.

В его словах сквозила опасная игра, и я понимала, что каждый мой ответ теперь будет иметь значение. Воздух между нами сгущался, наполняясь невысказанными вопросами и скрытыми намёками.
— Хм, честно говоря, вас обвиняют в тайных переговорах, контроле над конкурентами и подобной чепухе, — я произнесла это максимально нейтрально, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Раэми рассмеялся. Это был не тот смех, которого я ожидала  не смущенный и не злой. Это был низкий, бархатный смех человека, который слышит забавную шутку, не имеющую к нему никакого отношения. Казалось, мои слова были его проблемами в той же степени, в какой капризы погоды, проблемами далекой звезды.

— Интересно. Мне нравится, — произнес он, и на его губах застыла та самая ухмылка, которая заставила меня внутренне содрогнуться. Его взгляд, полный какого-то странного веселья, скользнул по моему лицу, словно он читал самую увлекательную книгу.

Нравится? пронеслось у меня в голове с оттенком паники. Любой бы другой директор на его месте уже паниковал, судился или, на худой конец, злился. А он... смеётся?

— Вы удивлены, мисс Ли? — перестал смеяться Раэми, но в уголках его глаз всё ещё играли насмешливые искорки. — Поверьте, когда вашу персону столько раз «хоронили» в газетных заголовках, а репутацию «разрывали на части» самые громкие аналитики, ко всему начинаешь относиться... философски. Тем более что подобные слухи обычно говорят лишь об одном. Кто-то очень сильно боится. А страх, как известно,  не лучший советчик.

Я озадаченно кивнула. Меня пугало в этом мужчине нечто иррациональное  то, что нельзя было объяснить простыми словами. Казалось, будто сама атмосфера сгущалась вокруг него, наполняясь тихим гулом незримой угрозы.

Я ожидала, что он продолжит наш на вид обычной разговор, но вместо этого он внезапно двинулся вперёд. Словно тень, он приблизился почти вплотную, направляясь к залу, но на мгновение замер у моего плеча. Его губы оказались так близко к моему уху, что я почувствовала лёгкое движение воздуха от его шёпота:

— Мило выглядите. Порадую вас тем, что ухожу.

Его слова повисли в воздухе, словно ядовитый аромат, а он тем временем уже удалялся прочь, оставив меня в полном одиночестве. Лишь лёгкая дрожь в кончиках пальцев и учащённый стук сердца напоминали о том, что произошедшее было реальностью, а не игрой воображения.
Я инстинктивно дотронулась до уха, и по коже пробежали мурашки. Будто невидимые нити его шёпота всё ещё витали в воздухе. Собравшись с мыслями, я вернулась в сияющий зал, где царила праздничная суета. Я обменивалась любезностями с новыми гостями, поддерживала беседы со старыми знакомыми, но где-то на задворках сознания зрело навязчивое желание отыскать в толпе Тэйюна.
И вот я заметила его. Он опять стоял с Яном. У массивной мраморной колонны, и это зрелище вызвало во мне странное недоумение. Я дружу с Яном почти с детства мы вместе учились, наши семьи тесно общаются. Почему же я ни разу не видела их вместе? Почему Ян никогда не упоминал, что знаком с Тэйюном? Эта мысль точно не будет  покидать меня, ещё долгое время.

Кажется, Тэйюн почувствовал мой пристальный взгляд он чуть повернул голову, наши глаза встретились на мгновение, и тут же, словно по команде, он что-то коротко сказал Яну. Оба молча развернулись и растворились в нарядной толпе, оставив меня с щемящим чувством, что в этой, казалось бы, знакомой с детства реальности появились трещины, сквозь которые проглядывает нечто неизвестное и тревожное. Тэйюн был неуловим. Стоило мне лишь наметить его в толпе и сделать шаг в его сторону, как он тут же разворачивался и растворялся в людском потоке. Он не просто избегал меня, он выстраивал целую систему обороны, где Ян становился его живым щитом. Каждый раз, когда я пыталась приблизиться, между нами возникала фигура Яна с непринуждённой улыбкой, готового завести пустой разговор о погоде или лекциях. Это было изощрённо  меня отсекали не грубостью, а вежливым, не пробиваемым барьером.

Прямой контакт становился невозможен. Любая попытка вернуть пиджак на его условиях превращалась бы в унизительную погоню, в которой я была бы просительницей, а он  милостивым правителем, снизошедшим до общения.

Решение пришло, когда я заметила Хван Ёнджуна, оторвавшегося от основной группы гостей. Он стоял у массивного камина, вальяжно потягивая коньяк и изучая фамильный портрет на стене. Это была возможность обойти правила игры, навязанные его сыном.

Подойдя с безупречно сложенным пиджаком в руках, я сохраняла выражение лёгкой деловой непринуждённости.
—Господин Хван, прошу простить за беспокойство, — мой голос прозвучал ровно, хотя ладони внезапно стали влажными. — Будьте так любезны передать это вашему сыну. Он оставил его на балконе, недавно.

Ёнджун медленно повернулся. Его проницательный взгляд скользнул по моему лицу, затем опустился на пиджак в моих руках. В его обычно непроницаемых глазах вспыхнула целая гамма эмоций: мгновенное удивление, сменившееся пристальным анализом, и наконец тень какого-то сложного понимания.

Его пальцы с массивным фамильным перстнем приняли пиджак. Движение было медленным, почти церемонным.
—Конечно, — его голос прозвучал глуховато. — Позабочусь, чтобы он его получил.

Он не задал ни единого вопроса. Не спросил, при каких обстоятельствах пиджак оказался у меня, почему Тэйюн не забрал его сам, что означала эта игра в кошки-мышки на протяжении всего вечера. Его молчание было красноречивее любых расспросов. Лишь лёгкое напряжение в уголках губ и чуть более пристальный взгляд выдавали его истинный интерес.
И вот мероприятие подошло к концу. Гости один за другим разъехались, оставив после себя лишь приглушённый гул в ушах и хрустальное эхо отзвучавших тостов. Мой отец, к удивлению, был не просто доволен. В его глазах читалось редкое удовлетворение. Должно быть, ему удалось подписать те самые «дружеские контракты», ради которых и затевался этот вечер.
Я вернулась домой. В свою квартиру, куда переехала, едва поступив в университет. Это было моим личным ритуалом взросления, попыткой создать пространство, где я сама устанавливаю правила.
Но той ночью сон и не думал приходить. Я лежала без сна, а в темноте за закрытыми веками снова и снова проигрывались кадры прошедшего вечера: застывший профиль Тэйюна на балконе. Я не понимала, зачем Тэйюн вообще накрыл меня своим пиджаком. Что это было проявление заботы или очередная насмешка? В голове не укладывалось. Я должна была, по его мнению, таскаться за ним с этим пиджаком?
Он самый странный человек в моём окружении. То холодный и раздражённый, будто любое моё слово его бесит, то вдруг становится почти… добрым.  И я не понимаю, что из этого правда, а что просто интрига. И конечно же я вспомнила  Раэми. Его бархатный, ядовитый шёпот, от которого до сих пор бежали мурашки по коже. Казалось, сама тьма вокруг шептала его слова, напоминая, что встреча была не случайной, а тихий ужас, который я почувствовала,  лишь начало. Сегодня должен был быть весёлый день. Каникулы грянули как внезапный салют — ярко, громко, всецело завладев вниманием. Всего сутки спустя после того, как в особняке отца стихли последние мелодии, университет объявил о начале весеннего перерыва. Целая неделя растянулась передо мной, как чистая, ещё не исписанная страница.

С Юной мы, не сговариваясь, решили заполнить её шумом, смехом и яркими впечатлениями. Отличным стартом должен был стать традиционный фестиваль фейерверков в Пусане.

Город, сбрасывавший с себя последние следы промозглой зимы, в этом году был непредеказуем. Погода металась между солнцем и ливнями, словно не могла решить, в каком обличье предстать. Но день фестиваля выдался на редкость щедрым: с самого утра небо было ясным и бездонным, а солнце припекало почти по-летнему. Жара висела над улицами плотным маревом. Это был тот особый, липкий от зноя и сладкого ожидания воздух, который бывает только накануне большого чуда.

Я собрала всё самое нужное в небольшой чемодан. Юна должна была заехать за мной, и отсюда мы планировали выдвинуться. Она сказала, что уже достала машину.

Звонок в дверь. Я с лёгким волнением открыла её, но на пороге стояла не только Юна.

— Та-да-а! — весело прокричала она, размахивая рукой.
Ян хихикал и хлопал в ладоши,а Тэйюн молча стоял чуть поодаль; было заметно, что ему неловко. Они вошли в квартиру.

— Мы проведём неделю в Пусане вместе! Там снимем отель, а кстати, Аса, поедем мы на машине Тэйюна — он, оказывается, недавно такую тачку прикупил, — радостно говорила Юна.

Я уже представила наш недельный отпуск и, наверное, могла бы отказаться ехать с ними. Но я решила, что это идеальный шанс сдружиться с Тэйюном. А и еще… видео в Пусане, может я что нибудь вспомню? Только вот, почему же Тэйюн согласился ехать с нами? Мне кажется я никогда не пойму этого парня, но так хочется.

На парковке уже стояла машина Тэйюна. Ян возился с багажником, укладывая рюкзаки. Юна, уже занявшая переднее пассажирское сиденье, помахала мне через стекло. Тэйюн, прислонившись к борту, смотрел куда-то вдаль, в раннюю сеульскую дымку. В его осанке читалась привычная отстранённость, но сегодня в ней было ещё и что-то другое собранная, звенящая тишина, будто он отправлялся не на фестиваль, а на миссию.

Проблема рассадки решилась сама собой. Юна, конечно, заняла место рядом с Яном. А я, не глядя на Тэйюна, скользнула на переднее сиденье. Через мгновение дверца открылась снова, и он сел рядом. Пространство между нами можно было измерить сантиметрами, но оно ощущалось как непроходимая пропасть. Почему вообще парни не сели вместе впереди, а мы с Юной сзади?

Пейзаж за окном менялся: городской ландшафт сменялся холмами. Тэйюн водил спокойно. Резких движений не было. Он не лихачил, но и не тащился. Скорость была постоянной, обгоны  выверенными до сантиметра, перестроения плавными и неумолимыми. Ян пытался шутить, включал музыку, но в салоне царила тишина, навязанная сосредоточенностью водителя.

Я, упершись лбом в прохладное стекло, наблюдала не за дорогой, а за Тэйюном. За тем, как первый призрачный свет зарождающегося утра медленно, почти нерешительно, заползал в салон.

Он ложился на его руки, лежащие на руле, выхватывая каждую прожилку, каждый сухожильный узел, делая их вдруг уязвимыми и живыми. Скользил по линии плеча, подчёркивая жёсткость, с которой оно было отведено назад. И, наконец, достигал лица.

Это было не освещение. Это было проявление. Свет не бил в глаза, а стелился по скулам, подчёркивая резкую, почти вырезанную линию челюсти. Он задерживался в уголках губ, делая привычную сжатость ещё более выразительной. Играл в его ресницах, которые отбрасывали микроскопические, дрожащие тени на кожу под глазами — и в этих тенях читалась вся та усталость, что он так тщательно скрывал в искусственном свете вечеринок.

Казалось, утренний рассвет, холодный и беспристрастный, проводил собственное расследование. Он снимал с Тэйюна слой за слоем ночную маску отчуждения, обнажая не эмоции (их по-прежнему не было), а фактуру усталости, гравюру внутреннего напряжения.

Я замерла, заворожённая. Белоснежные волосы, голубые глаза, красивые черты лица, высокий рост, голос... Всё в нём идеально. Кроме характера, конечно.

— Кстати, Ян, — я наконец решилась задать вопрос, который сверлил меня уже несколько дней. — ты же никогда не говорил, что знаком с Тэйюном.

— А... Ну, забыл, — Ян пожал плечами, не отрываясь от телефона, но в его голосе прозвучала лёгкая натянутость. — Да и не думал, что тебе будет интересно, с кем я вожусь.

— Просто забавно, — я старалась, чтобы голос звучал небрежно, но внутри всё переворачивалось. — Даже Юна с ним общается лучше, чем я.

Я почувствовала, как по лицу проползла лёгкая тень. Не обиды, а той самой гнетущей обделённости, будто меня намеренно оставили за дверью важного разговора.

— Ой, не кисни! — весело встряла Юна. Её глаза блестели с привычным задором, но в них на миг мелькнуло что-то острое, почти испытующее. — Думаю, ты и Тэйюн ещё успеете подружиться. Впереди целая неделя!

После слов Юны я взглянула на Тэйюна и заметила на его лице слегка заметную, будто нечаянную улыбку. Она мелькнула и погасла так быстро, что я могла принять её за игру света на уставшем лице.
Но нет. Это была именно улыбка. Короткая, тихая и от этого бесконечно нежная.

Дорога оказалась долгой, и мы добрались до места лишь к самому обеду. Вместо безликого отеля мы арендовали на неделю небольшой, но невероятно уютный домик прямо у кромки пляжа. Он был идеален для нашей четверки. Не огромный, не пафосный, а именно такой, где легко дышится.

Первый этаж вместил две спальни, просторную кухню, ванные комнаты и небольшой, но бирюзовый бассейн в котором уже играли блики солнца. Второй этаж повторил планировку: еще две спальни, игровая комната с настольными играми и бильярдным столом… и общий балкон, что соединял мою комнату с комнатой Тэйюна. Ирония судьбы или чей-то тонкий расчет? Юна и Ян без раздумий заняли комнаты внизу, оставив нас, Тэйюна и меня, делить пространство наверху.
Как будто на зло мелькнула мысль, когда я переступала порог своей комнаты.

И… замерла.
Комната встретила меня не просто светом, а тёплым, золотистым дыханием. Казалось, само солнце, нехотя покидая день, решило задержаться здесь, разливаясь по стенам янтарными бликами. Под ногами мягко утопал светлый ковёр, пружинящий и глубокий.

Центром притяжения стала огромная кровать, застеленная безупречно белоснежным бельём. Она выглядела как облако: воздушная, манящая, обещающая забытье и покой. Так и хотелось с разбегу утонуть в этих нежных складках ткани. За изголовьем  деревянная панель из тёплого светлого дерева, она сразу делала пространство не безликим номером, а чем-то очень личным, почти домашним.

Я подняла глаза. Потолок был не просто высоким он был открытым, с массивными деревянными балками, которые хранили в своих прожилках тихие истории и тепло. Они придавали комнате объём и какую-то основательную, настоящую уютность, лишённую холодной стерильности дорогих отелей.

Но главным чудом стали окна. Вернее, огромные, во всю стену, стеклянные двери на балкон, за которыми простиралась бесконечная синь моря. Он был так близко, что стоило прислушаться  и вот оно, мерное, мощное дыхание прибоя. Свет играл в стекле, наполняя комнату морским спокойствием, и внутри меня что-то разжалось, стало легко и просторно.

В углу, у стены, ждало своё время глубокое мягкое кресло-кокон, явно созданное для долгих вечеров с книгой или собственными мыслями. Всё здесь дышало неспешностью. Эта комната не кричала о роскоши,  она тихо пела колыбельную о покое, о медленных рассветах и длинных, наполненных шепотом волн вечерах.

Я быстро разложила вещи времени в обрез, ведь скоро начинался фестиваль огня. Переоделась, выбрав наряд, созвучный этому месту: нежно-розовый летящий топ из лёгчайшего шифона с завышенной талией. Его украшали едва заметные объёмные цветы на ткани и тончайшее белое кружево по краю изящного выреза. Короткие рукава-фонарики мягко обрамляли плечи. Вместо джинсов: белоснежные шорты с игривыми пышными оборками и кружевной отделкой по низу. К ним  маленькая розовая сумочка-кошелёк, идеально совпадающая по оттенку, куда на всякий случай был заброшен лёгкий белый кардиган.

Спустившись на кухню, я застала там уже всех. Воздух гудел от обрывков фраз, смеха, звонов посуды. Взгляд, почти машинально скользнув по комнате, наткнулся на Тэйюна и… задержался. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стойке, и неспешно пил что-то из высокого стакана, словно у него в запасе была целая вечность. Его одежда была воплощением простоты: светлая, немного свободная футболка, тёмные шорты и обычные кроссовки. Никаких намёков на старание, никаких броских деталей. Но именно в этой небрежной естественности и была какая-то необъяснимая притягательность. Он двигался и стоял с такой лёгкой, чуть отстранённой грацией, что это завораживало.

Я его слишком романтизирую, я почувствовала как  щёки начинают теплеть. Нет, нет. Это ничего не значит. Абсолютно ничего.

Он поймал мой взгляд. Приподнял бровь, слегка склонил голову набок, немой вопрос: «Что?». Я смущённо помотала головой, переводя глаза на Юну. Та с азартом закалывала свои короткие тёмные волосы яркими миниатюрными заколками-цветами. Ян, улыбаясь, разливал по стаканам свежевыжатый сок, на столе уже стояла лёгкая закуска.

Перекусив, мы неспешно двинулись к месту фестиваля. Идти было недалеко, и прогулка под ласковым вечерним солнцем сама по себе стала частью праздника.

Набережная уже кипела жизнью. Яркие палатки с угощениями, артисты, жонглирующие огнём, музыка, смешавшаяся с гулом толпы и рокотом океана. Я достала фотоаппарат. Такие моменты нужно ловить. Юна, заметив это, тут же поймала какого-то прохожего и попросила сфотографировать нас всех на фоне закатного моря. Мы выстроились: я и Юна впереди, приобнявшись, сзади, как два молчаливых стража,  Тэйюн и Ян.

Щелчок.

Снимок получился удивительно живым и счастливым. Поблагодарив незнакомца, мы нашли место подальше от самой плотной толпы, откуда открывался лучший вид на небо.

И вот он начался. Первый залп, словно вздох, сорвавшийся с земли, взмыл вверх и рассыпался над чёрной гладью воды миллионом сияющих искр. Ночь взорвалась. Золотые россыпи, синие водопады, алые хризантемы и ивовые слёзы изумрудного пламени. Грохот разрывов, похожий на раскатистый рёв гигантского зверя, сотрясал воздух и отдавался в груди.

Я, заворожённая, следила за фейерверками, и в какой-то момент, повинуясь внутреннему импульсу, отвела взгляд. Тэйюн стоял рядом, его лицо было освещено мигающими всполохами. И вдруг  он тоже повернул голову. Наши взгляды встретились, зацепились, замерли в пространстве, наполненном грохотом и светопреставлением. В его глазах не было ни прежней неприязни, ни холода. Было… что-то сложное, глубокое, будто он тоже хотел что-то сказать, но слова растворились в громе фейерверков. Он первым отвел глаза, снова подняв лицо к небу.

Я почувствовала, как на губах расплывается сама собой появившаяся улыбка. Неужели?..

— Как здорово!— проорала Юна прямо в ухо, захлёбываясь от восторга и прыгая на месте.

— Да, невероятно красиво! — отозвался Ян, не отрывая глаз от экрана своей камеры, которую он нацелил на небо.

Я окинула взглядом своих спутников: Юна, словно ребёнок, хлопала в ладоши и смеялась; Ян был сосредоточенно-счастлив, ловя лучшие кадры; а Тэйюн… Тэйюн просто смотрел, и на его лице застыла лёгкая, спокойная улыбка. И в этот миг я с абсолютной ясностью поняла: самое ценное, самое настоящее  вот эти кадры жизни. Когда ты здесь, среди тех, кто тебе дорог, и можешь разделить с ними чистую, простую радость.

После финального, ослепительного салюта, оглушённые и наполненные впечатлениями, мы медленно потянулись обратно к дому. Дорогу заполняли такие же, как мы, зрители, и обрывки их разговоров о красоте сливались в общий радостный гул.

Войдя в прохладную тишину дома, мы молча разошлись по комнатам, унося с собой усталость и остатки праздника.

Приняв долгий душ и облачившись в мягкую пижаму, я легла, но сон и не думал приходить. Мысли, яркие, как только что погасшие фейерверки, метались в голове. В конце концов, я встала и тихо вышла на балкон.

Ночь была тёплой и бархатной. Воздух пах солью, свободой и тишиной. Я облокотилась на прохладные перила, глядя на серебристую дорожку луны на воде.

— Чего не спишь? — тихий, чуть хрипловатый голос прозвучал слева.

Я вздрогнула и повернулась. Тэйюн стоял в нескольких шагах, в такой же позе, тяжело оперевшись на ограждение. Его плечи были слегка ссутулены, локти широко расставлены, а кисти рук безвольно свисали между прутьями. В этой позе читалась не столько физическая усталость, сколько глубокая, накопившаяся усталость внутренняя, попытка сбросить невидимый груз.

— Я? Не знаю… — выдавила я, удивлённая и самим его присутствием, и тем, что он заговорил первым. — А ты почему?

— Не хочу, — лаконично бросил он, не глядя на меня.

— Понятно, — кивнула я и снова уставилась в бескрайнюю, шумящую темноту.

— Как тебе Пусан? — его вопрос прозвучал неожиданно.

— Красивый, — так же просто ответила я. Ветер подхватил наши волосы, смешав тёмные и белые пряди в ночном воздухе.

Пауза затянулась, наполненная лишь шумом прибоя. И тогда я спросила то, что вертелось на языке весь вечер:

— Почему ты согласился поехать с нами?

Он медленно повернул голову, его профиль чётко вырисовывался в лунном свете.

— А почему бы и нет? Захотелось, — его голос прозвучал устало, почти обречённо.

Я не сдержалась. Слова вырвались сами, тихо, но чётко:

— Не верю. Ты ведь меня ненавидишь.

Тэйюн тихо хмыкнул. Это был короткий, сухой, лишённый веселья звук.

— Хах. Спокойной ночи, Асами, — произнёс он и, оттолкнувшись от перил, скрылся в тени своей комнаты, тихо закрыв за собой стеклянную дверь.

— Да ты… — прошипела я себе под нос, чувствуя, как досада и непонятное разочарование комком подкатывают к горлу.

Я простояла на балконе ещё несколько минут, слушая, как море перемалывает мои глупые надежды в мелкую пыль. А потом вернулась в постель, где до самого рассвета в голове кружилась только одна навязчивая, не дающая покоя мысль об этой загадочной, невыносимой «белоснежке» по имени Тэйюн.