XVI
—Я что, настолько убедительно ревную?—вдруг улыбается Мин, ехидно сужая глаза, в которых теплится что-то лживое и тайное, будто мои слова его задели.
А они его задели. И это видно по чересчур натянутой улыбке и облизанным губам. Он бы с радостью сейчас обсудил мои с Чонгуком отношения, ведь в расширенных зрачках его мерцают сомнения: должна же быть у шуток Чона почва...
—В этом чертовом особняке вообще есть туалет?—в шутку перевожу я тему за нежеланием мусолить проявления наших фальшивых чувств.
Юнги ухмыляется, ведь мое театральное выражение лица с сведенными друг к другу бровями и недовольно перевернутыми губами его к тому склоняет. И, кто знает, может, на ум ему пришла сцена нашего последнего «скандала» в ванной комнате его квартиры...
—Прямо и направо. Там лестница на второй этаж. Левое крыло, конец коридора. Можешь прогуляться там, чтобы ни на кого здесь не нарваться,—кивает парень, проявляя завуалированную заботу и долю эгоизма, надеясь позже выловить меня там, в кромешной темноте, застав врасплох за просмотром пугающей картины на стене в коридоре. Вижу это по его игриво блеснувшим медовым глазам.
Нам действительно стоит пока разойтись, иначе с каждой минутой прибывать рядом становится только труднее. Еще чуть-чуть, и нас поймают из-за недовольных лиц и взглядов в сторону друг друга. Это пора прекращать.
—Спасибо,—разворачиваюсь на пятках, приподнимая подол платья; и слышу кроткое «Не потеряйся», не чувствуя взгляда парня на спине.
У него наверняка здесь полно дел помимо споров со мной.
Ступень за ступенью, устланные багровым ковром девятнадцатого века, который хранит на себе пару отметин от красного вина, несильно отличающегося цвета. Лестница ведет в темноту: второй этаж даже не освещен, чтобы у посетителей не было желания туда ходить. Умно.
Аккуратно проводя ладонью по деревянным перилам, я завершаю путь по лестнице, оказываясь в центре пустого холла, стены которого и в правду увешаны картинами, и лишь очертания их рам видны.
Картинка полотна окутана тьмой, так что, я даже не решаюсь тратить на них свое время.
Скрипя крайней дверью коридора, я действительно обнаруживаю туалетную комнату, где, к счастью, включается желтый свет.
Зеркало, размером во всю левую стену, пугает меня моим же отражением, после привлекая к себе. На удивление, я выгляжу презентабельно. Сказать «отлично» будет сложно, после стычки с Чонгуком и картины их с Су Рим сплетенных рук, но, даже с их учетом, презентабельно.
Раковина с изгибистым краном золотистого стертого цвета, красивая плитка, издающая легкий треск от каждого шага. Восхитительно пугающе.
Думается мне, этой ванной Юнги и пользовался, пока здесь жил. Ведь дураку понятно, что это не единственный санузел в особняке. Но почему-то Мин дал мне именно эти координаты.
Пыль на некоторых полках и полное отсутствие каких-либо вещей личного пользования, даже полотенец, лишь подтверждает мои догадки.
Значит, и комната журналиста находится где-то неподалеку. Скорее всего, соседняя дверь. Или дверь сразу за тумбой с дурацким вазоном, в котором, по видимому, никогда не стояли цветы. Ваза — явный антиквариат. Который, судя по сколам, парень сносил рукой не раз, вылетая из спальни.
Отлично, теперь моё время копаться в нижнем белье Мина Юнги.
Беззвучно проникая в комнату, я лишь включаю небольшой светильник, стоящий сразу у входа, который с треском излучает блёклый свет. Именно такую обстановку и любит второкурсник. Не уверена, что он вообще пользовался этой огромной безвкусной люстрой, висящей на потрескавшемся потолке.
Предметов мебели маловато. Но они и выдают всю натуру Юнги, выделяясь на общем фоне классицизма своими отчаянными попытками вернуться в настоящее.
Большая кованая кровать посреди комнаты, прижатая изголовьем к стене. Не витиеватая, а самая что ни на есть обычная. Черное постельное белье, которое покрыто тонким слоем пыли. Значит, меняют его каждую неделю, как минимум.
Неужели отец все еще ждет сына? Готовит ему ложе? Или же тут появляется кто-то другой?
Навряд ли. Комната выглядит нетронутой. Огромное окно с распахнутыми занавесками. Юнги бы никогда не распахнул их, будь он тут.
Большой стеллаж с серыми полками, на котором стоят несколько небольших предметов, книжек и учебников за старшую школу. Комод у кровати. В глаза бросаются фото-рамки.
Даже фотографии парень решил оставить здесь. Что за вражда с самим собой?
Ему лет двенадцать на первой картинке желтоватого цвета, фотопленка была засвечена, но это не помешало ему вставить её в рамку. Он на «семейном» фото с отцом запечатлен с отсутствующим выражением лица. Уже тогда он был вечно недовольным. А отец недоволен его неформальной мальчишеской одеждой, но все равно ему это прощает своей сдержанной улыбкой.
Но на следующем снимке, видимо, уже не простил, нарядив его в строгий костюм. Восемнадцатилетний подросток с черной заросшей шевелюрой и в дорогом пиджаке? В этом весь Мин. Вечно бунтует. Вечно противоречит сам себе.
Письменный стол пуст, пара ручек, которые, определенно, уже давно не пишут, торчат в темной подставке. Юнги не привык оставлять то, чем еще можно воспользоваться, что еще может пригодиться.
Несколько грамот украшают серую стену. Потертое сидение деревянного дубового стула говорит о его неусидчивости. Шило в заднице у него и по сей день. Но почему же он остается таким ленивым и скучающим на вид, когда это не так?
Тонкий луч света секундно мелькает на полу, устланном мягким покрытием, оставляющим тебя бесшумным, и снова пропадает.
Вдох. Выдох. Снова вдох.
Это не моё дыхание. Напротив, оно сильно расходится в амплитуде с моим; ведь вошедший даже не пытается скрывать свое присутствие.
—Как-то ты быстро. Я ещё не успела насладиться одиночеством и насмотреться твоими пугающими детскими фотографиями,—ухмыляюсь я, ставя рамку обратно на покрытие.
—Я как-нибудь покажу тебе свои,—слышится голос, отнюдь не принадлежащий Мину,—Я был таким обаятельным в детстве,—угловатая улыбка под тусклым светом лампы и ровный низкий голос.
Неужели отцепился от Су Рим? Казалось, её потная ладонь уже никогда не выпустит его из своей хватки.
—Снова следишь за мной?—моя бровь вздрагивает непроизвольно, я продолжаю пялиться на освещенный силуэт Чона.
—Следить не пришлось. Просто заметил, как стало тихо,—проходит он вглубь,—Обычная дедукция. Ты примитивна. Не продержавшись и часа скрылась в комнате своего парня, чтобы побольше о нем разузнать,—он оглядывается по предметам мебели, делая некий анализ местности,—Удивительно, что узнать о нём ты решила уже после начала отношений,—я не вижу его темных глаз, но точно знаю, что сейчас они блеснули и залились довольным ехидством.
—Что ты опять ко мне прикопался?—отпревая от комода, я делаю шаг в сторону, дабы расстояние между нами оставалось приличным. Попытки Чонгука его сократить не остаются незамеченными,—Ты так завелся во время разговора. Не знал, как избавиться от зуда в горле,—высказываю я свои замечания, глядя, как отблеск света проходится по губам парня,—Что я опять сделала не так?—трудно скрывать тот факт, что мне льстит его раздражение моим присутствием.
Он не может держать себя в руках.
—Конечно, что же ты сделала не так?—риторический вопрос с особым укором покидает уста Чона, когда он потирает большим пальцем линию подбородка,—Я скажу тебе, что ты сделала не так,—камнем строгости и уже нескрываемого недовольства выплевывает шатен, но ждет вопроса от меня. Ждет, чтобы продолжить продуманную реплику, будто знал, что так и будет.
—Ну?—притворяюсь я незаинтересованной и лишь раздраженной, когда внутри все уже пылает и сжимается от горячи интереса.
—Не с тем сюда пришла,—процеживает он более спокойно, будто так долго держал эту фразу в себе, что та потеряла должный гневный смысл.
И я тоже больше не могу.
Держать. Себя. В руках.
—А с кем надо было?—выдавливаю я из себя, совершая несколько широких рваных шагов навстречу таким же шагам Чона, когда мы сталкиваемся телами и врезаемся взглядами, негодующе хватая воздух.
—Со мной, дура,—цепляет тот огромной ладонью мой затылок, вжимая в себя, впиваясь горячими губами в мои и снова отрываясь, когда я виртуозно выворачиваюсь.
Я чувствую сладковатый привкус вина, что теперь блуждает по стенкам моего рта. Чувствую и что-то покрепче. Виски?
—Он же мой парень,—вспоминаю я лживую заповедь и сжимаю ткань пиджака на рукаве, снова притягивая его лицо к себе.
—Я не знаю, кого вы хотите обмануть,—причмокивая, отрывается тот, сползая свободной рукой с плеча на талию,—Но со мной эта шутка не катит,—сильнее прикусывает губу, оттягивая её с такой силой, что я издаю писк, жмурясь от боли и отрываясь.
—По каким критериям ты выбирал себе спутницу?—упираясь рукой в часто вздымающуюся грудь Чонгука, я поднимаю глаза к его черным смолистым уголькам, не желая уступать в наездах.
—Как бы тебя побыстрей выбесить,—опускает тот свое лицо ниже, касаясь своим лбом моего, и я чувствую его горечь; его рука крепко вжимается в мою поясницу, заставляя меня буквально врасти в него.
Не трудно догадаться. Но подтверждение из его уст делает эту информацию такой приятной на вкус.
—Ты пропал на чертову неделю,—облизывая губы, продолжаю упираться глазами в его,—Исчез. Без записок и звонков. Не появлялся даже со словами об отработке. А сейчас винишь меня, когда сам даже не пытался встретиться?
Признаюсь, я и сама его машинально избегала. Но обвинять меня в неверном выборе партнера, когда он даже знать не мог, о том, что я сюда заявлюсь, — высшего уровня идиотизм. Он даже не собирался меня звать на этот вечер, так с чего бы ему так сейчас беситься?
Не будь меня здесь, он бы не получил такую дозу азарта, но поимел бы Су Рим, что, кстати, еще рано отменять.
—Неужели ты ждала? Может, я был занят. Я не бездельник, в отличие от некоторых,—умело оскорбляя меня, тот тут же принимается зализывать раны поцелуями, спускаясь от щеки к линии челюсти и ниже, оставляя влажную дорожку и обжигающий след.
Я ждала этого. Я хотела этого. И возбуждение в штанах Чонгука подтверждает то же и с его стороны. Но он не ждал, он — невольник случая. Заложник собственных слабостей: скуки и одиночества. Страсти и интереса.
Я сжимаю его плечи, распахивая пиджак и стаскивая его за рукава, когда шатен опускает руки, сглатывая слюну, проявляя тем самым скачущее адамово яблоко. Он закидывает голову назад, шумно выдыхая; его влажные волосы кажутся еще темнее обычного. Сползая руками вниз по линии пуговиц рубашки, я ловлю его темнеющий взор и слабую улыбку. Сладкую улыбку.
Вибрация в скрытом кармане подола платья и тихий звон оповещает о пришедшем сообщении, тут же отрывая меня от такого желаемого, но в то же время возмутительного дела, о котором я пожалею. Я вздрагиваю. Чонгук, сведя брови друг к другу, пилит загорающийся экран телефона.
Это спасительный сигнал, звучанию которого я поддаюсь, как спасательному свету маяка в ночи во время жуткой бури.
«Спускайся. Нужно еще раз мелькнуть перед отцом вдвоем.» Юнги.
—Забыла сказать,—подавляю всю разочарованность моментом слабой ухмылкой и убираю мобильник обратно в карман, сглатывая ком выделившейся слюны,—Я тоже занята,—хрипло произношу я, глядя, как меняется чоново лицо.
Боже, это разочарование в глазах Чонгука, прочитавшего смс, так сильно смущает меня палитрой чувств: смятение, радость его проигрышем и сожаление. Он неохотно натягивает пиджак обратно.
—Всё-таки, это спектакль,—поджимая губы, тот пытается выдать возмутительную улыбку морщинистых глаз за подавленность,—Надо будет как-нибудь рассказать Юнги, что его девушка ему не верна,—он сутулится на выдохе, снова распрямляясь и болезненно ухмыляясь.
—Прошу меня простить,—бормочу я, напоследок подмечая, что с «возбуждением» в штанах парню придется справляться самому, и, скользнув пальцем по острой скуле надзирателя, покрытой каплями желания и ненависти, поправляю выбившуюся прядь своих волос.
—Ничего, в следующий раз,—со спины слышу сбитое и до мурашек смущающее предложение, пропитанное лже-джентельменским посылом, который он всегда проявляет, когда дело касается секса.
Я оставляю ему право «последнего слова». Пусть оно будет за ним. Я не знаю, что ответить и, быстро хватаясь за ручку, распахиваю дверь, закрывая ту с хлопком. Он даже не закрыл её, несмотря на имеющуюся щеколду. Это еще раз подтверждает то, что в планы его не входило поддаваться чувствам.
Я больше, чем уверена, что покраснения на шее при ярком свете будут слишком яро выделяться на бледной коже; но в конкретные засосы они превратятся только через пару часов. Мне повезло, что сегодня я решила отказаться от помады, иначе бы размазанные губы вызвали еще большие подозрения.
Мои глаза сталкиваются с возмущенным женским взглядом. Су Рим, плавно поднимаясь по лестнице, будто ловит меня с поличным, но решает остаться немой, что меня удивляет. Бегает пронзительным взором по моему лицу, стараясь уцепиться за каждую деталь.
Где же её колкости, когда они так уместны? Она никогда не умела подбирать удачный момент...
Сейчас она зайдет в ту комнату, из которой я вышла, и поймет, что к чему. Исходов события может быть несколько: во-первых, Су Рим может просто заменить Чону меня, удовлетворить его внезапную потребность, но в светлую головку её закрадутся вопросы; во-вторых, она может догадаться на месте и публично всем заявить, что я изменяю Мину, хотя как таковой измены и не было; в-третьих, она сначала переспит с Чонгуком, а потом уже всем растрезвонит, что я изменяю.
Остается только ждать. Но что-то мне подсказывает, что именно эта блондинка не настолько глупа.
Одна лестница, которую нам нужно разделить. Одна секунда, чтобы пройти мимо и не задеть оппонента плечом. Кроткий момент испепеляющего взора, которого мне хватает, чтобы понять, что девушка догадалась.
—Одеколон,—шепчет она, и я закрываю глаза, беззвучно выдыхая и поджимая губы.
Черт.
Я пахну им.
Не вызывающе оказываясь на первом ярусе дома, я распускаю волосы по голым плечам, распушая их, как умелые стервы делают это в чувственных фильмах. Глазами я ищу Юнги, но мысленно надеюсь ещё хотя бы две минуты не найти его.
Признаюсь, сейчас мне стыдно. Стыдно за то, чего не было. Стыдно перед «парнем», который сам себя им провозгласил. Стыдно за свои желания. И обидно, что всё оборвалось по его команде. Он ведь не глупый, чтобы сложить два и два и понять, что мы с Чоном единственные, кого нет на первом этаже в поле его зрения.
И, когда я сталкиваюсь со сводом карих глаз под тяжелым ободом ресниц, что на контрасте с белыми волосами выглядят еще чернее обычного, мне становится не по себе. От лжи. И от того, что мне, в какой-то степени, это доставляет удовольствие.
Я приближенный. Я жалкая студентка журфака, у которой заиграл «тайный агент» в заднице. Я неудачница, но выискивать причины неудач слишком интересно, чтобы остановиться.
Я будто знаю больше, чем остальные. Будто самые влиятельные люди сейчас у меня на ладони, и в любую секунду я могу её сжать. Раздавить.
Теперь я понимаю Юнги. Я понимаю, его всезнающую ухмылку. Я понимаю, что о каждом из присутствующих он знает больше, чем они могут подумать. И я тоже хочу знать.
Но мысль о том, что мы доиграемся, порой сводит меня с ума. И сейчас она гудит в моей голове, зудит по нервным окончаниям, отдаваясь импульсом по всему телу.
Да, Су Рим меня напрягла. Да, я боюсь быть раскрытой. Ведь сколько всего повлечет за собой её возможное визгливое и на повышенных тонах публичное высказывание. И ей поверят, ведь все доказательства на лицо. И тогда всплывет гораздо больше информации, чем она попытается донести.
Рядом останавливается парень-официант, неброско одетый, уставший на вид и держащий серебряный поднос с десятком опустошенных бокалов и одним лишь наполненным до краев. Вот он, самый неприметный, идеально замаскированный журналист. Точнее, таким он мог бы быть, не будь он обычным разносчиком напитков, которому срочно нужны деньги.
И, глядя на него, я как никогда чувствую нужду выпить; заглушить нервозный зуд в горле, пока Юнги пробирается ко мне через толпу.
Взахлеб опустошая сосуд, я наблюдаю, как Мин, словно Великий Гетсби, лавирует меж людьми, успевая вяло улыбнуться каждому и пожать ему руку, хотя уже проделывал то же самое при входе сюда; и морщусь от теплоты и горькости шампанского, что, по видимому, выдохлось и утратило прежний свой кислый шарм.
Значит, он собирается уходить. Значит, Мы собираемся уходить. Прощаться с его отцом.
Взгляд его смягчается, когда он кланяется почетным персонам; но как только глаза его сталкиваются с моими, то тут же заливаются немым укором. И он уже более твердо движется ко мне, готовый распыляться на словах, как он это умеет.
Безэмоционально отчитывать меня.
Ну что? Что? Давай уже, выражай свое недовольство! Скажи уже, чем ты так раздражен?
Напоминает мне Ниён, когда та просто молчит вместо тысячи слов, вертящихся на её языке.
—Я надеюсь, тебе стыдно,—с презрительным холодом говорит он, вплотную подходя ко мне и оглядывая меня с ног до головы так, будто я только что вылезла из грязного борделя в похотливом наряде и рассеянной походкой.
Чувствую, как во рту вязнет слюна, отдавая неприятным привкусом горечи.
—Почему мне должно быть стыдно?—свожу я брови друг к другу, и тот тут же пресекает мою наигранную невинную гримасу своим пронизывающим всевидящим взором; откидывая возможность прикидываться дурой; так что я тут же расслабляю мышцы лица, опуская уголки губ.
—Потому что, будучи в отношениях со мной, ты долбилась в десны с Чоном,—как само собой разумеющееся, Юнги будто зачитывает строки из энциклопедии, ни капли не стыдясь своих слов. Он все прочитал по моему лицу за считанные секунды. Сложил пазл, сопоставил догадки.
Я молчу, пока пытаюсь зафиксировать свой взгляд на говорящем журналисте, но что-то определенно мешает мне собраться с мыслями.
—А какие у нас с тобой отношения?—словно нечто вязкое вырывается у меня из уст вместо полноценной фразы,—Кто ты мне? Только не надо отвечать, что парень,—не могу заткнуться я,—Мы оба знаем, что это ложь.
Я понимаю, что нужно к чертям собачьим замолчать; когда вижу, как расслабляются мышцы лица Мина, а после сжимается челюсть, и он расширяет глаза, слегка поднимая брови так, что те ускользают под белесую челку.
—Йа Ним,—смотрит тот мне прямо в дрожащие зрачки,—Сейчас тебе стоит просто заткнуться, и мы молча уйдем отсюда,—с некой опаской тот ловит меня под руку, постоянно заглядывая в глаза.
—Нет же,—почему нет?—Тебе не кажется, что ты слишком много действий производишь только лишь в одном акте этого дешевого спектакля?—что за бред лезет из моего рта?
Мой мозг не может докричаться до тела.
Я вырываю свою ладонь, пока тот пытается незаметно продвигать меня к выходу из особняка, но ноги машинально упираются в пол, который будто нагревается под подошвой ботинок и плавится, громко скрипит, привлекая внимание десятков глаз.
Я поднимаю тяжелый взгляд и сталкиваюсь с тонкой фигурой, торчащей на втором ярусе и складно опирающейся о деревянные перила, скрепив изящные тонкие пальцы с длинными ноготками в замок.
Су Рим улыбается, выглядывая из темноты белой полосой зубов. Вот в чем ее задумка. Ей ничего не нужно говорить. Стоит лишь заставить говорить меня. Чем угодно. Напитком, например.
Черт. Она не дура. Действительно не дура.
Меня споили. Споили, да еще и неизвестно чем. Сыворотка правды? Окси? Амфетамин?
Какие у этого последствия? Какая доза допустима для дальнейшей жизнедеятельности организма? Что я могу сделать под воздействием препарата? Что препарат может сделать со мной?
—Ты любишь меня вообще?—неожиданно для себя самой останавливаюсь я, резко разворачиваясь к парню и выжидая.
Вот, что препарат может сделать со мной...
Он пытается скрыть удивление и смятение своей привычной хладностью на лице. Но не выходит.
Жду от него какого-то ответа, когда все совершенно очевидно. Я ведь знаю ответ: Он собственник. Но не любовник. Всё это — договоренность. Условие, которое мы сами себе поставили. И каждый бы должен иметь выгоду; но не должен проявлять претензий к оппоненту.
Так какого черта я вечно должна стыдиться? Бояться, что меня поймают на вранье, на измене, на чувствах, не относящихся к Мину.
—Естественно, мы ведь пара,—как-то просто выходит из уст парня, когда он отводит глаза в сторону и пробегается по лицам смотрящих, убеждаясь, что те видят и слышат развернувшуюся сцену.
—Мы пара ровно пять минут,—недоверчиво цокаю я,—Потом мы сядем в машину и станем незнакомцами на ближайшую неделю,—мимика моего лица отчасти парализована; уголки рта насильно оттянулись вниз, так что я и представлять не хочу свою гримасу.
—Не станем, Йа Ним, успокойся,—блондин уже не знает, что мне сказать, но старается держать все под контролем и показать народу, что я просто пьяна, и это обычное проявление типичной женской истерики на фоне ревности или чего угодно.
—Тогда скажи,—будь я в состоянии управлять собой, я бы закатила глаза от этой драмы,—Скажи, что любишь меня,—Боже, как мне стыдно; как мне чертовски стыдно за этот воспаленный мой взгляд и нечеткую речь.
Стыдно, что заставляю всегда бледного Юнги вдруг покраснеть и сжать губы в узкую полоску. Он прикрывает глаза, делая долгий глубокий вздох и такой же выдох.
—Я уже это сказал,—сухо уворачивается он от моих истеричных попыток услышать такие нужные мне, как его «девушке», слова. Если бы мы действительно встречались, этой фразы было бы достаточно, чтобы разбить меня.
Поэтому мы расстаемся.
—Это не любовь,—с грустным смешком, подавляя выступающие густые слюни глотком, вскрикиваю я, и, клянусь, я выгляжу, как чертова сумасшедшая,—Я не чувствую её,—даже слезы скапливаются в уголках глаз, дорожками увлажняя мои сухие раскрасневшиеся щеки.
—Давай мы обсудим это позже, на трезвую голову,—он укладывает руки мне на плечи, отшучиваясь и оглядываясь на разинувшую рот публику. Даже музыка, кажется, затихает на фоне оглушающей тишины.
Мне плохо; мне душно; мне тяжело дышать и тошно видеть круг лиц, сжимающийся с каждой минутой все сильнее и сильнее. Губы немеют, взгляд расфокусирован; и, казалось бы, пора уже замолчать, ведь опухший язык и сильное скопление слюней во рту мешают говорить.
Но нет...
—Давай расстанемся,—с трудом выдерживаю я тяжесть головы, невнятно, но громко процеживая утверждающую фразу,—Теперь все эти леди должны быть рады, что такая замухрыжка, как я, уступила место дамам из высшего общества,—моя вымученная улыбка раздражает Мина, он закипает от негодования, красный как окровавленный стейк.
Он косится на стыдливые взгляды девушек, что лишь нервно хихикают в сторонке.
—Звучит правдоподобно?—уже тише шепчу я только ему на ухо и начинаю расплываться в пьяной улыбке, отстраняясь,—Будто так и задумано, верно?—хмыкаю я, когда волосы спадают на лицо, прилипая от яро выделившегося пота, что говорит о нездоровой реакции организма на наркотик, подмешанный в алкоголь.
—Ты и так это задумала,—хмурится тот, понимая, что вышесказанные мной слова, трезвые мысли, которые не были отфильтрованы здравым мышлением, которым я обычно стараюсь все замять.
Юнги сжимает мои плечи и, выталкивая меня за тяжелые двери особняка на свежий воздух, срывает наши куртки с вешалки, отчего та пошатывается со скрипом и еле удерживает равновесие.
Громкий стук дверей заглушает внутриутробный звук, вырывающийся из моих уст вместе со всем дерьмом, что я сегодня употребила, на чистый газон; когда я, не успев ступить с парадных ступеней, опираюсь о перила, опрокидывая за них половину туловища.
Я предлагала ему расстаться по-человечески, но все резко вышло из-под контроля.