Пленница дракона

В офисе было шумно, как всегда по понедельникам: звонки, мельтешащие сотрудники, обсуждения возле кофемашины, чьи-то спешные шаги. Всё привычно. Всё предсказуемо.

Кроме одного — Виктор будто исчез.

Он приходил — я видела это по включённому свету в его кабинете, по авто на парковке, по его подписи в комментариях в документах. Но он будто обходил меня стороной.

Ни взгляда. Ни слова.
На утреннем собрании он даже не посмотрел в мою сторону. Вышел из переговорной, как только я вошла.
Я почувствовала, как что-то тонкое и важное во мне лопнуло.
Как будто до этого между нами была невидимая нить, и теперь её кто-то аккуратно перерезал.

Ближе к обеду я поднялась на кухню — не за кофе, а просто... уйти, перевести дух. Лукас сидел на подоконнике, как всегда с планшетом и яблоком.

— У тебя лицо, как у человека, которому дали зарплату — и тут же потребовали вернуть, — заметил он, криво улыбаясь.

— Примерно так я себя и чувствую, — выдохнула я, опираясь спиной на стену. — Можно тебя о чём-то личном?

— Ммм... сплетни? Обожаю. Давай.

— У Виктора есть кто-нибудь?.. Ну... в личной жизни?

Он поднял бровь, чуть склонил голову:

— Ты серьёзно? Ты не знала?

— Что?

Он отложил планшет.

— Его жена умерла три года назад. Рак. Очень быстро, говорят. Он тогда совсем пропал. Месяц его никто не видел. Потом вернулся — другим. Закрытым.

— У него двое детей. Дочка — почти как ты по возрасту. И сын, кажется, в первом классе. Он очень редко о них говорит, но я однажды видел, как дочка приходила в офис. Красивая, с его глазами. А пацан, говорят, копия жены.

Я молчала. Слова Лукаса будто падали в воду — без всплеска, но с тяжелыми кругами.

— Он стал другим. Не смотрит на людей. Не прикасается. Почти не улыбается. Словно всё, что мог отдать — ушло вместе с ней.

— Спасибо, Лукас, — сказала я тихо.

— Эй, — он посмотрел добрее. — Ты ему нравишься. Может, сам ещё не понял. Или боится, что понял.

Оставшуюся часть дня я провела, захлёбываясь в таблицах и документах. Проверяла отчёты, делала выписки из CRM, писала заявки в технический отдел, отвечала на десять писем подряд.

Рутина была спасением. Автоматическая, лишённая чувств, она давала ощущение контроля. А ещё — хоть и парадоксально — одиночества в коллективе. Когда вокруг говорят, смеются, работают, но ты всё равно будто в стеклянной коробке.

Вечер был затянутым. Коллеги расходились один за другим, свет в офисе постепенно гас, оставляя только тусклые лампы дежурного освещения. Я собрала бумаги, выключила монитор и направилась к лифту.

Он открылся с мягким звуком, и я сделала шаг внутрь. Двери почти закрылись — и в последний момент раздвинулись снова.
Виктор.

Он вошёл молча. Закрытая поза, лицо напряжённое. Мы остались наедине. Только мы. Тесное пространство, мягкий гул, и тишина, такая густая, что её можно было резать ножом.

Он стоял рядом. Слишком рядом. Моя кожа словно чувствовала его дыхание, даже сквозь ткань пиджака ощущалось тепло его тела. Наши плечи не касались, но было ощущение, что вот-вот.

Я чувствовала его запах — древесный, с тёплыми нотами кожи и пряностей. Его дыхание было ровным... нет, не ровным. Он старался. Контролировал себя.

Он смотрел вперёд, будто пытался не замечать моего присутствия. Но в какой-то момент медленно повернул голову.

Его взгляд врезался в мой. Тёмный, тяжёлый, сдержанный. И такой... голодный.

— Вы избегали меня, — прошептала я. Голос дрожал.

Он смотрел на меня долго, будто борясь с чем-то внутри.

— Потому что это правильно, — наконец произнёс он. Тихо, почти хрипло. — Я не должен был позволять...

— Что? — Я сделала шаг ближе. — Смотреть так? Прикасаться так?

— Хотеть тебя так.

Он произнёс это слишком честно, слишком открыто. Мои губы чуть приоткрылись, сердце застучало в ушах.

— Но вы всё равно продолжаете. Зачем?

— Потому что ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. — Я не могу... не могу не смотреть на тебя. Не чувствовать тебя. Не... мечтать о том, о чём не имею права.

Он сделал шаг ко мне. Резко. Уверенно. Я прижалась к зеркальной стенке кабины, чувствуя, как мои колени подгибаются.

Он стоял совсем близко. Его ладонь легла рядом с моей, пальцы почти касались. Лицо — в сантиметре. Его взгляд скользнул по моим глазам, потом — губам, потом снова вверх.

— Ты слишком молода, — прошептал он. — Ты... ровесница моей дочери. Чёрт. Это неправильно.

— Но это происходит, — сказала я, чувствуя, как сжимается живот. — Прямо сейчас.

Он закрыл глаза, тяжело выдохнул. Его челюсть напряглась. Он боролся. С собой. Со мной. С тем, что было между нами.

— Один шаг... — его губы почти касались моих. — И я не смогу остановиться. Я не прощу себе этого. А ты... ты ещё не понимаешь, насколько я могу быть разрушительным.

Я подняла голову, едва касаясь его носа своим. Я чувствовала, как он дрожит. По-настоящему дрожит.

— Я не боюсь вас, — прошептала я. — Я боюсь, что вы исчезнете снова.

Он стиснул зубы. Пальцы на стенке дрогнули. Он был на грани.

— Не усложняй, Элизабет...

И в этот момент лифт звякнул. Первый этаж. Он резко отступил, как будто в последний миг спас себя от безумия. Или меня.

Он не сказал больше ни слова.

Я вышла первой, ощущая, как дрожит всё тело. Я не обернулась, но знала — он всё ещё смотрит мне вслед. С жаждой. С виной. С желанием, которое не может себе позволить.

На следующий день, когда я пришла к рабочему месту, на столе лежал лист бумаги. Без конверта. Просто аккуратно положенный поверх клавиатуры.

Ровный, узнаваемый почерк.

Документы в порядке. Спасибо.
— В.
P.S. Не теряйте себя в шуме. Вас слышно даже в тишине.

Я читала эту строчку несколько раз.

И даже когда уже открыла отчёт, сделала три звонка и ответила на запрос из финансового отдела, всё, что пульсировало внутри, — это его слова.

"Вас слышно даже в тишине."