Лингвист

Прошло два года.

Дни выдались сухими и тёплыми. Солнце неспешно угасало на горизонте, рассыпаясь янтарным светом по каменистому плацу. Заключённые, будто стараясь обогнать ход времени, шаркали ногами по песку, описывая круги — как стрелки часов, мнимо тикающие в безысходности. Пыль поднималась бурями, напоминая о том, что даже в безмолвии может быть ярость.

У ворот лагеря скучали два охранника. Завидев приближающуюся фигуру, они с подозрением всмотрелись — узнали Данора. Конечно, старожил, но кто знает: может, начальство решило проверить их бдительность. Один из охранников настороженно вскинул руку и снял автомат с плеча.

Данор замедлил шаг и, словно совершая обряд очищения, произнёс на безупречном литературном УЛКе — звучно, чеканно:

— Простите, я просто ищу собеседника, владеющего человеческим языком. Не с ними же говорить... — он небрежно махнул рукой в сторону лагерной толпы.

Охранник недоверчиво вскинул бровь:

— Судя по вашей речи, непонятно, что вы здесь вообще делаете.

Данор улыбнулся — спокойно, почти по-дружески:

— Знаете, ошибки бывают даже у судей. Меня попросту перепутали. Но ведь беседа — не преступление? Я скучаю по родной речи. Порой кажется, что начинаю забывать, как звучат слова без искажений...

Охранник невольно смягчился — в уголке губ проступила некая пародия на улыбку. Время шло, и Данор постепенно овладевал вниманием, словно опытный рассказчик перед уставшей аудиторией.

— Каких только тарабарских языков я тут не слышал... — доверительно заговорил он. — Есть группа заключённых, которые столь искусно ковёркают наш великий УЛК, что собеседники продолжают "пнемать" "преджение", не "змечая", как они "кверкуют" слова...

Он взглянул на охранника. Тот, не заметив подвоха, понимающе кивнул. Данор продолжал — незаметно внедряя тонкие искажения, словно посевая семена сомнения. Их разговор плавно перешёл на темы нейтральные: плохая погода, низкая зарплата, растущие цены. Охранник, как загипнотизированный, начинал воспроизводить те же искажения, будто забыв, что норма — дело контроля, а не комфорта. Он незаметно погружался всё глубже в лингвистическую трясину, куда Данор вёл его с почти хирургической точностью.

Неподалёку медленно брёл заключённый в клетчатой форме — такой помечали особо опасных из географически разбросанных уголков, но говорящих на странно похожем наречии. Лингво-полиция давно пыталась понять, как распространяется этот ядовитый, неподконтрольный диалект. Заключённый вдруг замер, уловив что-то необычное в речи Данора и охранника. Он нахмурился, покачал головой — и неожиданно, на запрещённом диалекте, произнёс:

— А откуда вы знаете наш язык?

Охранник вспыхнул, резко обернулся:

— Смотрю, лагерные уроки тебе всё-таки пошли на пользу! А теперь иди — не видишь, мы разговариваем!

Данор, не теряя ни секунды, отошёл в сторону. Он с внутренним удовлетворением наблюдал, как ко второму охраннику подошёл его напарник — услышав исковерканную речь коллеги, начал кричать и размахивать руками, не в силах поверить в происходящее.

Данор не стал дожидаться развязки. Он бесшумно растворился в вечернем воздухе, скользнул в свой барак — как тень, оставившую за собой незаметную трещину в системе.

На следующий день Данор не торопился выходить из барака. Когда остальные заключённые уже выстроились во дворе под хриплый окрик охраны, он всё ещё неспешно тер свою куртку — будто не одежду, а шрамы прошлого, запекшиеся в ткани. Его движения были ленивыми, почти нарочито медлительными. Он знал: кто-то обязательно взорвётся.

И не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась с грохотом, будто разорвался мешок ненормативной лексики, и внутрь ворвался охранник.

— Да ты, ленивый пёс! Враг языка, наглый террорист! Неужели соскучился по лингво-карцеру?!

Его лицо было ярко-красным, как перегретый тостер, а глаза метались в поисках подходящей метафоры для своей ярости. Данор, не отрываясь от грязного пятна на рукаве, подумал с иронией: Создатели УЛКа не предусмотрели выражений для настоящей экспрессии. У них весь гнев — в эпитетах и названиях домашних животных... И это, конечно, лингвистический провал.

Он знал, что в древних языках была выделена целая зона — "ненормативная лексика", своего рода эмоциональный клапан. Но УЛК — язык идеалов и дисциплины — был лишён этой вентильной системы. Поэтому гневные носители языка вынуждены были изощряться: называть друг друга баранами, утконосами, паразитами мысли. А вот лингво-хулиганы уже исправили эту несправедливость — их диалекты изобиловали самыми хлёсткими и сочными выражениями. Они без стеснения плели фразы, в которых анатомия пересекалась с семейной хроникой, а нейрофизиология танцевала канкан с глаголами агрессии.

Увы, охраннику повезло меньше: его словарный запас был столь тощ, что едва справлялся с простыми угрозами. А их дефицит он, судя по всему, намеревался компенсировать физическим насилием.

Данор напрягся. Красная, готовая к взрыву морда охранника уже нависла над ним, словно рассерженное облако... Но тут в бараке появился человек в чёрном полупальто — один из вышестоящих. Он тихо произнёс:

— Достаточно.

Охранник отпрянул, будто по команде. Чиновник повернулся к Данору и добавил безэмоционально:

— Тебя вызывает начальник лагеря. Пошли.

Данор облегчённо выдохнул. Его провожатый вышел первым, и они вместе направились к административной части лагеря — комплексу серых, сухо построенных строений, где каждый гвоздь в стене казался метафорой канцелярского давления.

Они прошли по узкому коридору, пахнущему архивной пылью и затхлым протоколом, и остановились перед массивной дверью. Спутник тихо постучал костяшками.

— Вводи его, — раздался хриплый голос, как будто звучащий из старого граммофона.

Данор вошёл в кабинет. Полутемный, гулкий, с приглушённым светом от тусклых ламп. На стенах — два экрана, молча вещающие о славе УЛКа.

На первом — мускулистый молодчик в форме с надписью "УЛК" на груди тряс за волосы рыхлого, зашуганного человечка. Изо рта того вылетали голубые пузырьки — каждый в оранжевой цепочке из букв "Тара-Бар-Щина". Пузырьки с треском лопались, и их место занимали другие: уже с гордой надписью "Бели-Берда". В конце ролика появлялся слоган: "Солдаты УЛКовой метлы сметают сор из головы!"

На втором экране — толпа неряшливых людей, облепивших ворота лагеря. Вокруг них кружили пузырьки с странными метками: "анупрр", "котоко", "хзян". А затем — смена кадра: те же люди, но уже выходят из лагеря, выпрямившись, с спокойными лицами. Над их головами плыли фразы: "Как я рад, наконец, понять тебя." "Какой прекрасный день." "Я счастлив говорить на человеческом языке."

Данор медленно обвёл взглядом кабинет. Всё здесь говорило не о власти, а о языковом фанатизме — как будто даже стены здесь переживали, если кто-то случайно запятнал УЛК архаизмом.

Прямо под экранами, мигающими агитационными картинками, в центре комнаты возвышался массивный стол из полированного черного дерева. На его поверхности — ни бумаги, ни проводов. Только дымящийся стакан чая в подстаканнике, из которого струился запах слабо заваренного бергамота и металла.

За столом сидел тщедушный мужчина — в костюме чиновника, с очками в тонкой оправе, через которые он смотрел поверх линз, будто стараясь выглядеть выше ростом. Увидев входящего Данора, он моментально вскочил, раскрыв руки, как будто навстречу старому другу.

— Коллега! Уверен, вы удивлены! В роли начальника исправительно-трудового лагеря вы, вероятно, ожидали увидеть солдафона с дыней вместо головы... Но я, доктор Крепс, лингвист по призванию и вере, с гордостью принял миссию — объединять человечество через чистоту языка!

Улыбка его была широкой и одновременно механической — как будто он репетировал её перед зеркалом. Впрочем, речь звучала на такой вычищенной версии УЛКа, что Данору стало не по себе.

— А вот видеть вас здесь — весьма огорчительно, — продолжил Крепс, поправляя очки. — Но всё же, присаживайтесь. Чаю?

Данор сдержанно сел на край стула — деревянного, неудобного, без спинки, словно специально предназначенного для допросов под видом беседы. Его тело сохраняло настороженную вертикаль.

Крепс, не дожидаясь ответа, нажал кнопку под столом. С лёгким шипением дверь отворилась, и в кабинет вошла девушка. Она двигалась аккуратно, избегая встречаться взглядом с Данором, но в её лице промелькнула тень знакомого выражения.

— Марлина, принесите, пожалуйста, чай для доктора Данора, — сказал Крепс, снова усевшись и скрестив руки.

Имя было произнесено нарочито громко. Девушка вздрогнула — всё ещё не поднимая глаз — и на секунду замерла. Но затем, собравшись, кивнула и вышла. Данор провёл её взглядом. "Веселушка..." — мелькнуло в голове. Весь спектакль оказался куда более постановочным, чем он думал. Он мгновенно понял: это не случайность. Но сделал вид, что не узнал её.

Через минуту Марлина вернулась с подносом. На нём — старомодный гранёный стакан в советском подстаканнике, пахнущий томиком Тургенева. Она аккуратно поставила его перед Данором, взгляд её так и не поднялся. Лёгкий запах липы и горечи перебил аромат политического напряжения в комнате.

Крепс отхлебнул из своей чашки, кашлянул — театрально, как будто готовился к речи — и заговорил:

— Вы знаете, я ведь не судья и не прокурор. Я всего лишь выполняю свой долг — исправление лингвистических преступников. Но вы... вы были моим вдохновением, Данор. Я следил за вашими лекциями. Я разделяю вашу страсть к древним языкам. Но...

Он сделал паузу и откинулся назад. На экране в это время какой-то пузырёк с надписью "Котоко" лопался над головой анимированного заключённого.

— ...специалист по ископаемым животным не мечтает, чтобы саблезубые тигры бегали по улице, а египтолог — чтобы воскресить фараонов. Так почему же вы, блистательный лингвист, пытались вернуть языковую анархию, разрушить светлый строй общего языка? Что вами двигало?

Наступила тишина. В ней отчетливо слышался гул вентиляции и клокотание чая в тонком стакане.

Крепс, не дождавшись ответа, снова наклонился и вытащил электронную планшетку из ящика. Начал листать страницы с нервной скоростью.

— Хотите знать, какие материалы мы на вас собрали? Вот, нашёл.

Он вдруг словно вспомнил что-то и резко добавил:

— Это конфиденциальные документы. Вы не имеете права раскрывать их — никогда и никому. Согласны?

Данор кивнул, все ещё не понимая, что именно они хотят от него. "С чего вдруг такие откровения?" — подумал он.

Крепс протянул планшет.

— Читайте.

И Данор начал читать. Лоб его нахмурился уже через пару секунд. Это был тщательно составленный досье: кто-то кропотливо законспектировал каждую его лекцию, вытащив из контекста фразы, где он сравнивал УЛК с "инструментом стирания различий", размышлял о культурных оттенках вымирающих диалектов, вспоминал матерные термины древнерусского...

Все эти фразы были оформлены как доказательства подрывной деятельности. Как будто сам язык, который он изучал, теперь обвинял его.

На планшете мерцала подборка "особо опасных высказываний":

"Каждый язык — как живое существо. Когда его закрывают в клетке, он кусает." "УЛК — прекрасный инструмент. Но молотком тоже можно сверлить, если очень захочется — и всё сломается." "Истинная речь рождается в боли, а не по шаблону."

Каждая цитата была вырвана из контекста, но вместе они звучали — как приговор

Cчиталось, что человечество некогда говорило на едином пра-языке, из которого произошли все прочие. Но это миф. С самого начала существовало как минимум два корневых языка. Подобно тому, как при смешении генов отца и матери рождаются дети, совершенно не похожие друг на друга, так и при взаимодействии двух и более языков возникают по-настоящему новые языковые формы. Удерживать человечество в рамках одного языка — значит обре́чь его на лингвистическое вырождение.»

«Самое удивительное — величайшие открытия в науке, прорывы в искусстве и озарения в музыке чаще всего рождались на границах, в точках соприкосновения языковых культур. Именно там, где один язык встречается с другим, возникает синтез, порождающий нестандартное мышление.»

«Представьте: мы заменили размножение двумя родителями на стерильное клеточное деление. Так и отказ от многоязычия — это отказ от естественного разнообразия в обмен на упрощённый, но бедный способ воспроизводства мышления.»

«Позвольте привести данные исследований, проведённых в эпоху ещё живого языкового многообразия. Учёные сравнивали развитие детей, говорящих на двух языках, и их монолингвальных сверстников. Да, билингвы иногда демонстрировали задержку в раннем возрасте, но к школьному периоду значительно опережали по когнитивным показателям, памяти, гибкости мышления и абстракции.»

«Разнообразие языков — это как генетическая вариативность внутри биологического вида. Почему одного вида? Потому что ключевым признаком принадлежности к виду является возможность скрещивания. Так и языки: когда они способны смешиваться — они порождают новые формы, новые системы. И эта аналогия между языковой эволюцией и биологическим развитием оказывается глубже, чем может показаться — порой кажется, что это вовсе не аналогия, а проявление одного и того же закона.»

«Как бы ни мутировал диалект, он не превратится в совершенно отдельный язык. Так что бояться превращения диалекта УЛКа в новую языковую систему не стоит. Единственное исключение — если появится древний язык и 'оплодотворит' УЛК. Но, к счастью для вас, все древние языки исчезли. Пока...»

— Позвольте! — Крепс внезапно придвинулся к Данору, словно вплотную заглядывая ему в разум. — Позвольте зачитать вслух самые... сочные ваши перлы.

Он провёл пальцем по экрану планшета, и в голосе появилась театральная вибрация.

— Вот, слушайте, чему вы учите нашу молодёжь! — его тон стал торжественно-обличающим. — Цитирую:

«Представьте, если бы всем живописцам на протяжении истории строго приказывали писать портреты исключительно в одном стиле — натурализме, с максимальным сходством к оригиналу. Что стало бы с аллегориями, символизмом, психоаналитическими и мистическими манерами? Исчезли бы шедевры. Так и языки: каждый описывает реальность — но с собственными нюансами, которые невозможно передать иначе.»

Крепс вскочил, громогласно выкрикнув, будто надеясь, что за стенами кто-то записывает его страстную речь:

— Как вы смели даже намекнуть, будто наш великий и могучий УЛК не способен выразить этих... «нюансов»!

Он выдержал паузу — риторическую, взвешенную, как дирижёр перед последним аккордом. Затем опустился обратно в кресло, перегнулся через стол и, уже тихо, почти доверительно продолжил:

— Знаете, коллега... между нами — я не считаю вас опасным преступником.

— Почему? — сдержанно, но искренне заинтересовался Данор.

Крепс усмехнулся — тонко, с насмешкой профессионального сноба:

— Потому что, как специалист, я вижу в ваших идеях — как бы это сказать помягче — совершенно неубедительную фантастику. Теоретические флюиды, пустые конструкции. Но вот незадача: вы обвинены не в ошибке, а в намерении. Даже если ваш бред беспочвенен — он классифицирован как подрыв!

Он вытянулся в кресле и внимательно, как следователь, посмотрел на Данора.

— Но всё же хочу уточнить — вы действительно считаете, что УЛКу ничего не угрожает? Что без второго пра-языка, «Мамы», как вы его называете, никакой эволюции не произойдёт?

Данор медленно перевёл взгляд на окно — туда, где за мутным стеклом плясали лингвистически очищенные ветры. Помолчал.

— Доктор Крепс... — произнёс он наконец. — Вы рассказали мне секреты моего дела. В знак уважения я должен ответить вам тем же. Но сначала — пообещайте, что не повторите их... никому.

Крепс резко вскочил и подошёл к двери. Щелчок замка прозвучал демонстративно — как театральный жест, символ полной конфиденциальности.

— Доктор, будьте уверены — полная дискретность. Мы же коллеги! Кто, кроме нас, по-настоящему почувствует фразу: Alea jacta est!

— О да, жребий брошен, помню, — кивнул Данор, глядя на чашку. — Но, учитывая наше слегка неравное положение, скорее подошло бы: Quod licet Jovi, non licet bovi.

— Уверяю вас, — усмехнулся Крепс, поправляя очки, — я так же далёк от Юпитера, как вы — от быка.

Данор невольно улыбнулся. Симпатия к доктору медленно, но упрямо пробивалась сквозь защитную броню. Он отвёл взгляд к окну — за ним слышался нарастающий гул, будто сама атмосфера готовилась к смене декораций.

— Ну что ж... кажется, Меравел выполнил свою задачу.

— Не понимаю, о чём вы, — произнёс Крепс, прислушиваясь к шуму за стеклом.

Данор отхлебнул глоток уже остывшего чая, задержал его на языке — терпкий, почти пыльный.

— Я думаю, мы скоро услышим новости. А пока... хочу рассказать вам кое-что — результаты моей последней работы. Она ещё не опубликована. Интересует?

Крепс кивнул. Лицо его стало собранным, взгляд скользил от Данора к окну, от окна к двери.

— Итак, — начал Данор, — вы наверняка знаете, что при выборе партнёра в природе — разумеется, в естественной среде — организмы руководствуются сложной системой генетических соответствий. Чем больше таких точек пересечения, тем сильнее и продолжительнее связь. И что удивительно — они опознаются интуитивно: запах, голос, походка, цвет глаз, тон кожи...

Он поставил стакан на стол, и тот звякнул — будто ставя точку.

— Так и с языками. Иногда два языка соседствуют столетиями — и между ними ничего не происходит. А бывает — мимолётный контакт, и начинается бурное слияние, создающее новую лингвистическую реальность.

Крепс слегка наклонился вперёд, затаив дыхание.

— Я назвал это явление — соответствие между разными языковыми организмами — одним старинным, забытым словом. Позаимствовал его из древнеанглийского.

Он произнёс его с подчёркнутой паузой, будто открывая тайный код.

— Это — ВАУ. WAW.

— Если взаимный ВАУ между двумя людьми ничтожно мал, — продолжал Данор с той размеренной интонацией, которая превращала научную гипотезу в притчу, — они пройдут мимо друг друга, не заметив ничего. Но высокий ВАУ... он почти неизбежно ведёт к сближению, к контакту, а часто — к объединению.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

— Теперь представьте, что мы перенесём эту аналогию в лингвистику. Я предположил, что такой параметр — ВАУ — можно объективно определить для любой пары языков, столкнувшихся или прошедших рядом. Лингвистический ВАУ — это индикатор: произойдёт ли между ними синтез, взаимовлияние, или они останутся равнодушны, как соседи за непроницаемой стеной.

Он наклонился чуть ближе, глаза блестели.

— Мне удалось выделить систему правил — лингвистических соответствий — по которым можно вычислить комплементарный язык или даже речевой регистр, создающий максимальный ВАУ. Эти расчёты работают как на локальном, так и на глобальном уровне.

— Звучит абстрактно? Хорошо, поясню на примере. В вашей интонации, фонетической модели и речевой структуре существуют параметры, которые — при должной обработке — позволяют мне сгенерировать язык, производящий с вашим речь-резонанс максимальный ВАУ. Если я начну говорить с вами на этом языке — ваш речевой аппарат начнёт невольно подстраиваться: сначала под интонацию, а затем, сами того не замечая — под саму языковую матрицу. Это эффект притяжения, сродни биологическому.

Крепс развёл руками, насмешливо, но не злонамеренно:

— Коллега, не могу не признать — смелость вашей гипотезы достойна восхищения. Однако, научное сообщество... как бы это сказать — не склонно принимать идеи, пока не появятся внятные доказательства.

Он встал, подошёл к окну, прислушиваясь к шуму, усиливавшемуся снаружи.

— Впрочем, допускаю: сидя в своём кабинете, вы могли что-то накопать. Только... обстоятельства, — он повернулся обратно, взгляд его стал почти сочувственным, — о которых я искренне сожалею, к сожалению, больше не позволяют вам заниматься научным трудом.

Крепс наклонился вперёд, как будто собирался вручить подарок.

— У меня для вас прекрасные новости. — Голос его звучал мягко, но за ним чувствовалась скрытая напряжённость. — Вы сможете вернуться к академической деятельности гораздо быстрее, чем предполагаете.

Он выдержал паузу, будто готовился к переходу в другой регистр.

— Позвольте прервать изложение вашего увлекательного исследования — и перейти к сути. К цели, ради которой вы здесь.

Крепс сложил руки, лицо сделалось серьёзным.

— Я буду откровенен. Нам известно о ваших встречах на территории ЛитЛага с неким бывшим студентом... тем самым, который вовлёк любимого лектора в весьма неприятную историю.

Он вздохнул — искренне, почти по-отечески.

— Известно, что у этого опасного субъекта были сообщники. Их имена нам пока не удалось выяснить. Но, учитывая вашу прежнюю близость, мы надеемся, что вы сможете извлечь из него интересующую нас информацию.

Он откинулся назад в кресле и посмотрел прямо на Данора.

— В случае успеха — я лично гарантирую: уже на следующий день вы уснёте в своей собственной постели и продолжите ваши исследования того, что вы назвали... ВАУ-фактором.

Наступила тишина. Только за окном ветер перекладывал тени.

Данор слегка наклонил голову, задумался — и вдруг рассмеялся:

— Коллега! Вы даже не представляете степень моей признательности!

Крепс облегчённо выдохнул, словно в кабинете стало теплее.

— Марлина! — громко окликнул он.

Дверь тут же распахнулась, и на пороге возникла она — спокойная, сосредоточенная.

— Марлина, мне кажется, мы были несправедливы к доктору Данору. Принесите нам чего-нибудь перекусить и пару бокалов... ну, вы знаете.

Он подмигнул. Марлина исчезла, точно зная, что требуется.

Данор повернулся обратно:

— Я просто хотел сказать спасибо. Именно здесь, в вашей мульти-языковой среде, мой мозг обрел стимул для самой плодотворной работы, на которую вообще способен.

Крепс удивлённо приподнял брови, в голосе появилась заинтересованность.

— Прежде чем я отвечу на ваше щедрое предложение, — продолжил Данор, — позвольте всё же завершить изложение моей концепции. Чуть-чуть терпения — и ответы станут ясны.

Крепс замер, уставившись на него — напряжённо, но без враждебности.

— Да, доктор Крепс. Именно на территории ЛингЛага мне удалось завершить свой труд. После того как я научился оценивать степень ВАУ между языками прошлого, следующим шагом стала разработка алгоритма, способного создать новый язык с максимальным ВАУ по отношению к любому данному языку.

Он подался вперёд — лицо было почти вдохновлённым.

— Интересно, не правда ли?

Крепс пожал плечами, слегка растерянно, но без насмешки.

В этот момент дверь снова открылась — осторожно, как в театре перед аплодисментами. Марлина вошла, неся ароматный поднос с закусками. В другой руке — две рюмки и бутылка. Мгновение — и на столе возник натюрморт: вино, хлеб, оливки и тонкие ломтики сыра. Бокалы были наполнены без лишних слов.

Данор взял бокал, не спрашивая позволения, отпил немного и продолжил:

— Как я уже говорил — этот алгоритм можно применить к любому языку. А значит... — он сделал паузу, — прости за дерзость, можно создать комплементарный язык, дающий максимальный ВАУ с нашим святым УЛКом.

Он прищурился, словно предлагая разгадать загадку.

— Назовём его... ВАУЛК. — И снова повторил, уже с лёгкой улыбкой: — Любопытно, не правда ли?

Крепс заметно занервничал. Он лихорадочно оглядывался по сторонам, словно надеясь отыскать свидетелей того невероятного, что разворачивалось прямо у него перед глазами — как будто реальность начала прокручиваться в обратную сторону. Тем временем Данор, с видимым удовлетворением, сделал ещё один неторопливый глоток вина.

— Итак, — продолжил он, отставляя бокал с аккуратностью знатока, — следующим этапом стало обучение сгенерированному языку — ВАУЛКу — максимально возможного количества людей. Я использовал свои ускоренные методы погружения. И, конечно, любой исследователь нуждается в помощнике. Мне пришлось привлечь... того самого, кто вас так интересует. Да, Меравел — не спешите его осуждать — сыграл важную роль в моей работе.

Он сделал лёгкую паузу, давая Крепсу время прочувствовать вес сказанного.

— И знаете, что я обнаружил? Обучение языку с высоким ВАУ происходит с удивительной легкостью. Часто достаточно одной беседы, чтобы начался процесс трансформации. Моя гипотеза подтвердилась. Статистика впечатляющая — методика работает.

Крепс отстранился, скривившись, словно от горечи несварения.

— И сколько человек было вовлечено в ваш... извращённый эксперимент? — произнёс он почти брезгливо.

Данор, не смущённый, подцепил вилкой кусочек румяной рыбки, запил его вином и добродушно улыбнулся:

— Не скрою — за годы моего «заключения» сотни учеников покинули ЛингЛаг. Каждый — носитель ВАУЛКа. А теперь представьте: сколько человек выпущено за это время? Умножьте... каждого на их окружение. У вас неплохо с математикой?

Он наклонился ближе.

— Я давно не был на свободе, но почти уверен — мои следующие лекции прозвучат уже на ВАУЛКе. И не тревожьтесь — вы поймёте каждое слово. Мне кажется, вы обладатель довольно гибкого речевого аппарата. Кстати, обратили внимание... на каком языке мы сейчас говорим?

В кабинете послышался настойчивый стук.

— Войдите, — произнёс Крепс хриплым, внезапно осевшим голосом.

Дверь распахнулась. На пороге появился охранник, бледный, растерянный.

— Господин директор... в лагере происходит что-то странное. Люди говорят... на непонятном языке. И этот... язык... распространяется.

Крепс вскочил. Его рука с вином дёрнулась — бокал упал, вино расплыло́сь по полу, как кровь просачивающейся речи.

— Немедленно поднять охрану! Вызвать подкрепление! Всех — ВСЕХ, кто говорит неясно — в карцер! А этого, — он ткнул пальцем в Данора, — подвергнуть... особым мерам воздействия!

Охранник смотрел на него растерянно, с расширенными зрачками.

— Господин начальник... я вас не понимаю. На каком языке вы сейчас говорите?

Крепс замер, затем тяжело опустился в кресло, будто рухнула вся конструкция его уверенности.

Данор, не отпуская бокал, мягко хлопнул его по плечу — жест сочувствия, почти привязанности.

И сказал, на чистом ВАУЛКе, звучно, как научный приговор:

— Мы с вами, коллега, вновь оказались в лингвистическом раю... Что и требовалось доказать. Или как говорили на одном из моих любимых ВАУ-языков:

Quod erat demonstrandum.