Мститель

Что такое глупость?
Вряд ли на этот вопрос существует единый для всех ответ.
Кто-то называет глупостью ехать за конфетами на другой конец города поздно ночью; для кого-то — ждать поезд, который давно покинул перрон; кто-то считает глупостью сохранять брак ради детей, которые этого однозначно не оценят.
У меня было собственное определение моим умственным способностям.
С моей стороны было очень глупо выискивать в толпе песчаные глаза, которые причинили адовую боль; глупее этого было лишь чувство тоски по отношению к близняшке, которую я не видела вот уже неделю, потому что временно переехала жить к бабушке. И всё же я сумасшедше скучала по обоим, хотя правильнее всего было бы забыть о том, что эти люди вообще существовали в моей жизни. Но если с разумом ещё как-то можно было бы договориться, то упрямое сердце ни на какие уговоры не поддавалось и по-прежнему кровоточило, стоило мне мысленно представить лицо Егора или Яны. Особенно больно было первые два вечера, которые я самозабвенно прорыдала в подушку, потому что Яна была моим вторым «Я», с которым за всю жизнь мы расставались лишь раз — когда я тяжело болела.
Единственной моей отдушиной стал Демьян, если можно так назвать человека, который в моей жизни отсутствовал только во время учёбы и ночью. Хотя после того раза, когда я бросилась ему на шею в пороге собственного дома, отец его чуть не пришиб, а мать и вовсе пришлось насилу отпаивать валерьянкой — даже мел в тандеме со снегом могли бы позавидовать цвету её лица в тот момент. Ещё примерно сутки родительница заново вспоминала, как разговаривать, а после практически с визгом пыталась запретить мне общаться с Демьяном и даже хотела заставить меня уволиться из миграционной службы. Правда, папе удалось её переубедить, хотя я понятия не имею, как как он это сделал.
Это казалось неправильным — то, что я пыталась выбить Егора из мыслей при помощи Стрельцова. Это и было неправильно, но я ничего не могла с собой сделать. Моё эгоистичное поведение очень напоминало поведение Беллы во второй части «Сумерек», когда Эдвард оставил её — она ведь тоже глушила боль при помощи Джейкоба. Помню, как я тогда осуждала её за это и самоуверенно заявляла, что сама никогда бы так не поступила...
Наивная идиотка.
Правда, не думаю, что Демьян был против того, чтобы быть моей жилеткой — складывалось впечатление, что он и сам не прочь побыть рядом и не только в качестве друга. Его внимание было приятным и вместе с тем немного напрягало, потому что я не из тех людей, кто вышибает клин клином, но и Стрельцова обижать не хотелось — в конце концов, может я всё себе напридумывала, а он просто хочет помочь.
В общем, всё свободное время я проводила с Демьяном, и было не так тошно, как в одиночестве — даже в петлю лезть больше не тянуло. Но мысли мои каждый раз были далеки от моей компании — хотя Демьян был на расстоянии вытянутой руки, в мыслях рядом со мной неизменно сидел Корсаков.
Всё стало ещё сложнее и запутаннее, когда Демьян вновь навестил нас вечером через пару дней после моей выходки, вот только пришёл он ко мне, а не к отцу. Отец хмуро наблюдал за нашей беседой из дальнего угла гостиной, а мать, поджав губы, скрылась в кухне и подозрительно долго гремела посудой. Поэтому, чтобы лишний раз не травмировать родительскую психику — ну и чтобы не сталкиваться с сестрой — я переехала в квартиру бабушки по отцу, которая пустовала со дня её смерти. Все выходные я потратила на то, чтобы привести её в божеский вид, и тем самым немного отвлеклась от всех этих проблем, что свалились на мою голову за последний месяц.
Сегодняшний день не стал для меня исключением в плане мазохистских пыток: едва выйдя из универа, мои глаза настырно отыскивают в толпе фигуру Егора, который стоит, словно статуя, и не отрывает взгляда от асфальта. Уже целую неделю я специально ставлю свою машину подальше от его, потому я, конечно, сильная духом, но выдержка у меня отнюдь не железная. Я знаю, что искренне злюсь и обижена, но в груди предательски щемит каждый раз, как вижу выражение его лица — будто весь мир схоронил.
Когда подхожу ко входу в УВМ, уже издали замечаю маячившего у окна Демьяна — словно часовой на посту. Он тут же машет мне рукой, зовя к себе, и у меня даже в мыслях нет сопротивляться. Вот только к тому, что произошло дальше, жизнь меня подготовить не успела совершенно.
Едва появляюсь в поле его зрения, как Демьян буквально втаскивает меня в кабинет, захлопывая дверь и прижимая к ней спиной. Его руки упираются в деревянную поверхность с обеих сторон от моей головы, в то время как я каждой клеточкой тянущегося к нему тела чувствую исходящий от него жар. Правда, справедливости ради стоит отметить, что на его близость отвечало только тело; мне же самой внутренне было крайне некомфортно — хоть я и Егор не вместе и вряд ли когда-то будем, мне казалось, что я таким образом его предаю.
Хотя с некоторых пор его вообще не касается моя личная жизнь.
И всё же от происходящего у меня перехватило дыхание — отнюдь не в романтическом смысле. Мне просто хотелось, чтобы дверь за спиной растворилась, и я смогла отойти от Стрельцова на безопасное расстояние. Но с другой стороны, ведь это я подпустила его слишком близко, дала надежду на то, что мы можем стать чем-то большим, чем простое прикосновение к плечу или сжатие ладони, так что теперь нужно отвечать за последствия.
Каким-то чудом выворачиваюсь из-под его руки и отхожу к окну, хотя это выходит с трудом — у меня мелкой дрожью заходятся колени.
— Оля... — слышу за спиной тихий голос Демьяна, от которого бегут мурашки и усиливается чувство вины. — Что не так?
Его горячие ладони обхватывают мои плечи, удерживая в надёжном капкане, который я так любила за его безопасность, но сейчас от этого простого прикосновения внутри разливалась паника.
— Всё не так, Дим, понимаешь? — кусая ногти, отвечаю. — Я как будто использую тебя, чтобы вычеркнуть из памяти того, в кого по-настоящему влюбилась.
Его хватка на мох плечах усиливается.
— Не помню, чтобы я возражал против этого, — шепчет он в мои волосы и утыкается лицом в затылок. От его горячего дыхания сводит скулы. — Ты же знаешь, что нравишься мне, так в чём проблема?
Качаю головой, роняя тихие слёзы.
— Я так не могу.
Демьян тяжело вздыхает, отпускает меня и отступает.
— Прости, просто мне показалось... Неважно. — Ещё один тяжёлый вздох. — Можешь идти работать.
Незаметно смахиваю со щёк влагу и выскакиваю в безлюдный коридор, чтобы через минуту материализоваться в своём отделе. Вот только на работе сосредоточится не получается, потому что голову разрывает от мыслей о том, правильно ли я сделала, что отшила Демьяна. Быть может, это с ним я смогу создать нормальную семью и стать счастливой?
Перед глазами тут же появляется лицо Егора, и я понимаю, что с Демьяном никогда не получится семьи — хотя бы потому, что он не Корсаков.
Не помню, как доработала четыре часа — помню только, что мимо коридора, где находится кабинет Демьяна, я прошмыгнула на цыпочках, чтобы у него не возникло желания сделать ещё один дубль.

Бабулина квартира встречает меня мёртвой тишиной — настолько мёртвой, что я не слышу даже мерного гудения мотора холодильника, который обычно раздражал, но сейчас я отдала бы всё, лишь бы его услышать. Не включая свет, обвожу глазами квартиру и представляю, на что будет похожа моя дальнейшая жизнь — словно крот в подземелье.
И постоянно одна, потому что в личной жизни как в том анекдоте про банкет: то, что предлагают — не беру; то, что хочется — далеко находится; приходится делать вид, что не голодна.
Пару минут так и стою в темноте, упиваясь собственной безысходной болью, а после решаю принять душ и расслабиться перед какой-нибудь комедией с Джиммом Керри; а о том, что со мной будет дальше, я подумаю завтра.
Едва успеваю натянуть домашние вещи, когда раздаётся тихий стук в дверь. Мозг отмечает, что для дружеских визитов уже довольно поздно, да и друзей, которые захотели бы меня навестить, у меня пока нет. Почему-то без всяких задних мыслей, не думая о том, что это может быть опасно, открываю замок и распахиваю двери настежь.
Волосы встают дыбом на затылке, когда я натыкаюсь на пятерых парней, заполнивших собой всё свободное пространство лестничной клетки. Что-то едва уловимо знакомое есть в их лицах; правда, я об этом тут же забываю, стоит мне столкнуться взглядом со знакомыми песочными глазами, которые уже полторы недели преследуют меня во снах.
Едва наши взгляды скрещиваются, Егор тут же падает на колени, лишая меня дара речи, и опускает голову вниз, не давая мне возможности оценить выражение его лица.
Это такой изощрённый розыгрыш с его стороны?
Окидываю взглядом его друзей, но на их лицах застыл полнейший шок похлеще моего, так что розыгрышем здесь не пахнет.
Тогда чего он хочет? Прощения?
За секунду внутри проносится тысяча всевозможных эмоций, потому что мне одновременно хочется убить его, поцеловать, пожалеть и снова убить. Егор не шевелится и не поднимает головы; его поза выражает полнейшую скорбь, если я хоть немного разбираюсь в человеческом поведении.
Чувствую внутри боль, которая растекается по грудной клетке, бьёт под дых и заставляет слёзы собираться потоком в уголках глаз. А потом Корсаков поднимает голову, и внутри меня словно что-то ломается, потому что в его глазах плещется точное отражение моих мучений. Наверно именно это заставляет меня поверить в его искренность: язык может лгать сколько угодно, но глаза — никогда.
Буквально вцепляюсь пальцами в предплечья парня и тяну его вверх, поднимая с колен; мне всё ещё хочется ударить его, но и желание обнять никуда не делось, так что я просто прячу руки в карманах пижамных штанов.
— Ты ведь теперь не отцепишься, верно? — недовольно ворчу, хотя на самом деле готова рыдать от облегчения: если он по прошествии стольких дней всё ещё думает о том, как попросить прощения, может, ещё не всё потеряно.
Егор качает головой, и моё сердце предательски трепещет — совсем не так, как от близости Демьяна. Отхожу чуть в сторону, освобождая проход, и киваю в сторону коридора.
— Заходи.
Лицо Корсакова начинает светится как новогодняя ёлка, и я отчаянно подавляю улыбку, которая хочет растянуть мои губы, потому что Егор не должен знать о том, что, несмотря ни на что, я безумно скучала по нему.
Правда, светится оно недолго: едва его взгляд падает вглубь дома, по лицу парня пробегают чёрные волны.
— Эта сука тоже здесь? — с ненавистью спрашивает он.
Он не называет имени, но я чисто интуитивно понимаю, о ком именно он говорит, хотя понятия не имею, как он узнал о близняшке, которая подставила меня.
— Мы больше не общаемся.
И это чистая правда, хотя от этой правды глупый орган в очередной раз обливается кровью.
— Эй, а как же я? — возмущается один из друзей Егора. — Или свою проблему разрулил, а дальше — хоть трава не расти?
Из этой небольшой реплики делаю вывод, что не только у Егора проблемы в личной жизни; очевидно, мальчишки слегка выпили и решили устроить рейд по квартирам, чтобы совместными усилиями выбить себе прощение. Мне смешно наблюдать, как Корсаков разрывается между тем, чтобы заскочить ко мне и помочь другу, и явно не знает, что выбрать.
— Иди, потом вернёшься. Я подожду, — милостиво предлагаю решение. — Кажется, действительно настало время для серьёзного разговора.
Егор очень внимательно смотрит в мои глаза, словно ища подтверждение моим словам, и очень хочет не то дотронуться до меня, не то поцеловать, но в итоге сжимает руки в кулаки и просто кивает. Провожаю его глазами до тех пор, пока вся компания не скрывается на лестнице, и только после этого возвращаюсь в квартиру. Прислоняюсь лбом к деревянной поверхности входной двери и пару минут просто пытаюсь переварить увиденное. Грудь по-прежнему рвёт от противоречивых эмоций.
Разве можно одновременно любить и ненавидеть?
Мне очень хочется быть с Егором, но разве он сможет сказать мне что-то, что перевернёт мой мир с ног на голову и заставит по-другому посмотреть на ситуацию?
Вряд ли.
Выходит, лучшее, что мы можем сделать — это разойтись... друзьями.
Плетусь обратно в гостиную, чтобы до возвращения Егора получить очередную порцию кусачего жжения в груди, понимая, что выбрала для просмотра комедию, которую мы с сестрой всегда смотрели вместе. Рука сама тянется к телефону, но я тут же одёргиваю её: только после того, как я сказала Егору, что мы с Яной больше не общаемся, я осознала в полной мере, что мы действительно отдаляемся друг от друга. Возможно, это не было бы так болезненно, если бы мы были просто сёстрами, может даже с разницей в пару лет. Но когда ты имеешь близнеца, будь готова к тому, что долгий разрыв с ним приведёт к потере сна и частенько — к отсутствию аппетита.
Совершенно залипаю на том, как пузырится мороженое в моей кружке, приправленное Кока-Колой, но отвлечься не могу, потому что меня трясёт от мысли, что мне придётся провести некоторое время в непосредственной близости от Егора. А стоит только представить, что я должна как-то сказать ему о том, что нам, как в лучших традициях российской мелодрамы, нужно остаться просто друзьями, и при этом не выдать с головой своих истинных чувств, в горле застревал комок размером со спутник Плутона.
От вновь раздавшегося стука в дверь вздрагиваю, но оттягивать разговор и в мыслях нет; Корсаков тяжело дышит, будто на мой десятый этаж поднимался не на лифте, а по лестнице бегом. Я открыла было рот, чтобы спросить его об этом, но так и не произнесла ничего вслух, потому что меня бесцеремонно заткнули.
Причём самым быстрым способом — попросту смяв мои губы своими.
Это не было похоже на обычный поцелуй — Егор буквально пытался выпить меня до дна, в то время как я боролась с самой собой, потому что желание ответить на эту мучительную пытку было запредельно велико, но я не могу, не должна отвечать, потому что...
Чёрт, почему я не должна отвечать?
Мысли растекаются густой патокой, и с каждой секундой под дерзким напором Корсакова мои губы сами раскрываются ему навстречу, словно преданный пёс, соскучившийся по хозяину, который долгое время отсутствовал. Его язык, скользнувший в мой рот, будто пытался стереть эти полторы недели, которые я сгорала от боли и обиды, сметая все неприятные воспоминания, подчиняя, успокаивая, заставляя влюбляться заново в каждое его прикосновение. Сильные руки намертво прижимали к хозяину, не давая даже нормально дышать, не то что думать; кончиками пальцев Егор изучал каждый миллиметр кожи, до которого мог дотянуться, при этом не давая упасть.
Как при таком сбивающем с ног натиске можно было удерживать себя в руках и не терять головы?
Я должна была хотя бы попытаться.
Сердце зашлось в кровавой агонии ещё до того, как я вцепилась пальцами в плечи Корсакова в попытке оттолкнуть парня от себя. На такой молчаливый протест Егор лишь ещё крепче прижал меня к себе, усиливая натиск, и мне пришлось взять в кулак все те жалкие крохи силы воли, которые жар его тела и сила желания ещё не успели развеять, словно пепел по ветру. На мои слабые отпихивания он не реагировал совершенно, и меня вместе с болью стала захлёстывать паника, потому что я оказалась в шаге от падения в собственных глазах. Мозг, очищенный от тумана приливом адреналина, выдал единственное решение, которым я тут же воспользовалась, укусив Егора за губу.
С яростным шипением парень расцепил мёртвую хватку, с удивлением и растерянностью во взгляде отходя на шаг; при этом его дыхание было таким же тяжёлым, как и моё. И я бы обязательно залилась румянцем смущения, если бы не отрезвляло сумасшедше колотящееся сердце, разгоняющее боль острыми иглами по венам. Егор так близко и так непостижимо далеко, что глупый орган теперь больше похож на кровавые ошмётки.
Несколько мгновений, — и буря в песочных глазах напротив утихает, а вместе с ней возвращается и печаль на его лицо. Егор несколько раз глубоко вдыхает, чтобы окончательно успокоиться, и прячет сжатые в кулаки руки в карманах тёмных джинсов.
— Прости, я не должен был набрасываться на тебя, — слышу его хриплый голос, от которого всё тело покрывается мурашками, требуя повторить этот абсолютно сумасшедший поцелуй, после которого кажется, будто до этого я ещё ни разу не целовалась по-настоящему.
Даже с Егором.
Просто киваю, потому что не уверена, что голос меня не подведёт, и шагаю в гостиную, зная, что парень последует за мной. Усаживаюсь в кресло, чтобы обезопасить себя от близости Корсакова, потому что второе подобное вторжение в моё личное пространство я точно не перенесу без потерь.
Собственной гордости, например.
Я прекрасно понимаю, что обещала ему серьёзный разговор, но в голове ноль процентов идей, с чего именно его начать. Да и Егор совершенно не сбирается упрощать мне задачу: просто сидит напротив, пристально изучая каждый сантиметр моего лица, будто пытается заново запомнить до мельчайших деталей, и это равносильно тому, как если бы он дотрагивался до меня. Мне приходится отвернуться, потому что под таким пристальным взглядом я совершенно не могу сосредоточиться.
В моей голове куча вопросов без ответов, и я решаю начать с самого простого.
— Как ты узнал, где я?
Я могла бы предположить, что он наведался ко мне домой и спросил адрес у родителей, но я быстро отмела этот вариант, потому что он вряд ли пошёл бы туда, где живёт моя близняшка.
На лице парня отражается внутренняя борьба, в то время как щёки немного краснеют, и меня раздирает искреннее любопытство — настолько сильное, что я на время забываю о той боли, что безостановочно обгладывала меня последние дни.
— Ну, возможно мне пришлось следить за тобой, — отвечает он наконец, и мои брови удивлённо ползут вверх.
Он следил за мной?
За МНОЙ?
— Зачем? — искренне недоумеваю я.
Он безразлично пожимает плечами, но его пальцы нервно дёргаются словно от удара током.
— Неделю назад я хотел подкараулить тебя у твоего дома, но ты так и не приехала, поэтому решил узнать, где ты пропадаешь.
Растерянно качаю головой и чувствую уже привычный дискомфорт в области сердца.
— Почему ты не рассказал мне всё до того, как мы переспали? — спрашиваю с упрёком. — До того, как я в тебя влюбилась, а потом собирала себя по частям?! Тебе не приходило в голову, что если бы вместо того, чтобы мстить мне за то, чего я не делала, ты бы в первый же день подошёл и задал мне тот вопрос, всего этого можно было бы избежать?!
Мыслить связно не получалось, потому что я постоянно перескакивала от одной боли к другой: он назвал меня двуличной, в то время как сам вёл двойную игру; забавлялся со мной, в то время как я с сумасшедшей скоростью влюблялась в него без памяти; уверенно становился важной частью моей жизни, в то время как сам не планировал пробыть в ней долго.
— Нет, не думал, — честно признался он, но от его честности мне стало ещё хуже. — Когда я увидел тебя, такую уверенную, в коридоре в тот день, гнев, словно сошедший с рельс поезд, сносил все остальные чувства. Единственное, о чём я мог думать — как сильно тебя ненавижу.
На глаза снова навернулись слёзы.
Господи, я бы простила ему его слепую ненависть и желание отомстить при условии, что всё не зашло бы так далеко; но он знал, что делает, когда подкатывал ко мне, а это не то же самое.
— Ты правда влюбилась? — тихо спрашивает Егор.
Не получается сдержать удивлённый нервный смешок: столько недопонимания и ошибок между нами, превратившие обычные два метра свободного пространства в пропасть, а его интересует только это...
— Не думаю, что это тема для обсуждения сейчас, — качаю головой. — Ты хотел мне что-то сказать — и я готова слушать.
После всех этих «ненавижу», «как же больно», желания вырвать собственное сердце из груди и много чего ещё, что пережила за какие-то двести сорок часов, я действительно чувствовала, что готова наконец выслушать всё, что он захочет сказать.
Но вместо ответа Егор вновь нарушает моё личное пространство: просто поднимается с дивана, подходит вплотную и вновь опускается на колени; при этом его лицо оказывается в опасной близости от моего. Правда, ненадолго: не успеваю опомниться, как он обхватывает мои щиколотки руками, впиваясь пальцами в кожу, и утыкается лицом в бёдра. Моё дыхание перехватывает словно от спазма, который лишил мои лёгкие способности сокращаться; руки самовольно тянутся к голове парня, желая зарыться в его густой тёмный ёжик волос, и мне приходится сжать их в кулаки и отвести за спину, при этом до боли прикусив губы, чтобы не сорваться и не наделать глупостей — например, обнять его в ответ, простить и позволить быть рядом.
Егор сильнее стискивает мои ноги, будто обнимая за нас двоих, и его тяжёлое дыхание отзывается мурашками по телу, которые собираются в один гигантский нервный комок где-то между первым и вторым шейными позвонками. Но когда я, несмотря на близость парня, которого искренне люблю, пытаюсь сформировать в голове ту самую фразу, три простых слова застревают в самом основании лёгочных альвеол. Никогда раньше не понимала выражение «слёзы душат», потому что максимально болезненная причина моих слёз прежде — это разбитые коленки в погоне за майскими жуками; а сейчас, когда слова о дружбе никак не хотят слетать с языка, потому что сердце протестует против закапывания чувств в бездонную яму, в полной мере осознала и прочувствовала.
Это всё равно что сказать умирающему человеку о том, что у него ещё вся жизнь впереди.
— Я люблю тебя.
Растерянно моргаю.
Кажется, от пережитого стресса у меня уже начинаются слуховые галлюцинации, потому что Егор никак не мог...
Но он поднимает своё лицо ко мне, на котором отражается вся скорбь мира, и мне приходится укусить себя до крови, чтобы губы перестали дрожать, а физическая боль хоть немного заглушила душевную.
— Я люблю тебя, ты слышишь? — твёрдо произносит он, и на этот раз я не могу списать всё на глюки и сделать вид, что мне просто показалось.
Мне хочется его ударить, причём изо всех сил, потому что... Господи, ну как после такого можно вообще предлагать остаться друзьями? Если мне до этого признания было невыносимо больно, то теперь мне проще было шагнуть из окна квартиры, чем сказать то, что я собиралась.
Удерживать истерику внутри больше не вижу смысла — всё, что я могла прочувствовать за это время — прочувствовала в полном объёме и перевыполнила норму на целую жизнь вперёд.
Не смогу. Я просто не смогу.
Если я сейчас скажу это разрывающее на части «давай останемся друзьями», всё, что от меня останется — пустая оболочка.
Егор словно чувствует мои внутренние метания.
— Я бы никогда не сделал тебе больно, если бы знал, что у тебя есть сестра-близнец. — Мне бы было легче, если бы в его словах я услышала хоть каплю фальши; но её нет, и я чувствую себя куклой, которую выпотрошили и набили ватой. И Корсаков добивает меня: — Верь мне, солнышко.
Думаю, если бы я тонула — даже в спасательный круг вцепилась бы не с такой силой, как в плечи Егора. Я захлёбывалась слезами, пытаясь просочиться в тело парня, переползая к нему на колени, в то время как он с силой вжимал меня в себя. Я чувствовала, как его тело сотрясает мелкая дрожь, и делила её с ним напополам в равном объёме.
Когда рыдания превратились в тихие всхлипывания, а руки намертво приросли к телу Егора, я всё же нашла в себе силы отстраниться, — чтобы научиться доверять ему, придётся начинать всё заново, потому что такую хрупкую вещь, как доверие, невозможно восстановить за один день по щелчку пальцев.
Корсаков же гипнотизирует мои губы и шумно сглатывает.
— Можно?
Пытаюсь унять бешено колотящееся сердце.
— Вообще-то, на первом свидании не принято...
Договорить мне вновь не дают, но на этот раз я с тихим стоном сама открываюсь для поцелуя, чем явно срываю у парня тормоза, потому что если до этого он меня пил, то сейчас пытался съесть. От его грубых нетерпеливых губ мои собственные болезненно ныли и наверняка опухали, но я не могла найти в себе силы оттолкнуть Егора, потому что... В общем, нужно быть честной хотя бы с самой собой и признать, что мне искренне этого хотелось.
Вот Егор отпускает мои губы из плена и прислоняется своим лбом к моему, а после в дребезги рушит мой мир одним-единственным вопросом?
— Почему у твоей близняшки не твоя фамилия?
Что?
Отстраняюсь настолько, что между нами может протиснуться микроавтобус; весь романтический настрой тут же слетает, словно бумажная маска, и я непонимающе смотрю в лицо Егора.
— В каком смысле не моя?
В его ответном взгляде сквозит такое же недоумение.
— Ну ты Озарковская, сама же говорила, — начинает объяснять мне, словно пятилетнему ребёнку. — А у неё Измайлова, — потому я тебя так и назвал. Правда, зовут её не Оля.
Хмурюсь, совершенно не понимая, что происходит.
— Если бы Яна вышла замуж за Андрея, она бы стала Хмелевской, а не Измайловой, — рассуждаю вслух. — Ты уверен, что ничего не путаешь?
— Какая Яна? — совершенно растерявшись, спрашивает Корсаков. — Её зовут Олеся.
Мне хватает пары секунд, чтобы понять, что здесь что-то не так: либо Егор меня очень искусно дурит и пытается обмануть, либо я что-то не догоняю.
— Но мою близняшку зовут Яна, а не Олеся.
Искренняя растерянность, что отразилась сейчас на его лице, ответила на все мои вопросы: Корсаков вовсе не задумал очередную игру; либо он как-то ошибся, либо в моём родном городе живёт мой клон.
— Тогда я вообще ничего не понимаю, — хмурится парень. — Когда я спросил её, знала ли она, что делает, когда подставляла тебя, она совершенно осознанно кивнула. Ты уверена, что у тебя нет...
— ...ещё одной близняшки? — фыркаю в ответ и складываю руки на груди. — Абсолютно уверена.
Надо быть полнейшим инвалидом по слуху и зрению, чтобы проворонить ещё одну сестру. Это ведь не ключи от квартиры, которые я вечно теряю, и не компьютерные очки, которые вечно не могу найти — это, мать его, живой человек! А если бы эта близняшка когда-то и была в нашей жизни, родители бы точно сказали об этом.
Ну, или я как минимум помнила, что в детстве у меня было больше одной сестры.
— А ты сам-то уверен, что это была не Яна? Может, она просто вымышленным именем назвалась?
Егор категорично покачал головой.
— Абсолютно точно нет — я проверил её паспорт.
Вот так номер...
Выходит...
Мои руки затряслись мелкой дрожью, стоило мне подумать о том, что я, подобно Егору, наказала сестру ни за что. Чем я в таком случае лучше Корсакова? Осуждала его за то, что он причинил мне боль, толком не разобравшись, тому ли человеку он мстит, а сама даже не удосужилась выслушать родную сестру — человека, которого любила больше всех на свете, и который так же сильно любил меня в ответ.
— Господи, какая же я дура! — с отчаянием шепчу и поднимаю глаза на в конец растерявшегося Егора — сейчас я по-другому смотрела на него, потому что понимала, каково это — обидеть кого-то и мучиться чувством вины. — Мы с тобой определённо стоим друг друга.
Правда, через секунду я вновь хмурюсь: всё-таки четыре года назад сестра что-то натворила, о чём очень хотела мне рассказать, но так и не решилась. И сейчас, когда я осознала всю степень своей глупости, пришла пора признать, что весь этот грёбаный конец света, который нарисовался вокруг меня, пришла пора заканчивать.
Натыкаюсь на взгляд Егора, который по-прежнему остаётся вопросительным.
— Может, ты объяснишь, что происходит? — слегка раздражённо спрашивает он.
Выдыхаю, разрывая зрительный контакт, но Егор практически сразу его восстанавливает, ухватив мой подбородок горячими пальцами. И пока я пытаюсь не потерять нить разговора, утопая в этих бездонных карих глазах, он внимательно изучает каждую чёрточку — слишком внимательно, чтобы я могла спокойно на него реагировать.
— Не знаю, кого ты видел, но это точно была не моя сестра, — хрипло выдыхаю.
Глаза парня чуть прищуриваются, пока он неотрывно смотрит на мои губы.
— Значит, либо эта Олеся просто до охуения на тебя похожа и тоже имеет сестру-близнеца, либо я вынужден тебя разочаровать тем, что в твою жизнь пришёл пиздец, потому что ещё одна сестра, о которой ты ничего не знаешь, явно не подходит под определение «ничего страшного» или «до свадьбы заживёт».
Качаю головой, стараясь не цеплять внимание на слове «свадьба».
— Мои родители ни за что бы не бросили собственного ребёнка, каким бы он ни был. Так что ты всё же ошибаешься.
Егор усмехается, растягивая губы в снисходительной улыбке — слишком чувственные губы для парня — и я тут же на неё залипаю.
— И всё же, тебе лучше спросить свою семью об этом, потому что я в подобные совпадения не верю.
Тяжело вздыхаю — этот парень явно поупрямее меня будет — и вскакиваю на ноги; он поднимается следом и суёт сжатые в кулаки ладони в карманы.
— Почему ты постоянно делаешь это? — хмурюсь, кивая в сторону его рук. — Прячешь руки в карманах, словно сдерживаешься от того, чтобы ударить меня?
Брови Корсакова взлетают вверх, но он быстро берёт себя в руки.
— Я делаю это, потому что самый неисправимый засранец из всех, — качает головой. Егор подходит ближе и укладывает обе ладони на мою шею, поглаживая большими пальцами две бьющиеся жилки, из-за чего у меня сбивается дыхание. — У меня постоянное желание дотрагиваться до тебя; я хочу быть настолько близко, насколько это позволяют законы физики и собственная распущенность. — Он вновь целует меня — на этот раз невыносимо нежно, именно так, как мне нравится — и внимательно заглядывает в глаза. — Только не напридумывай себе ничего. У этой ситуации нет других трактовок и объяснений, скрытых смыслов и двойного подтекста — я сказал именно то, что хотел, и именно в этом смысле. Ты поняла меня?
В его словах вновь нет ни капли фальши; они словно звуки только что купленного пианино — звучат идеально ровно, тон в тон, нигде не сбиваясь. И глаза искрятся такой кристальной честностью, что мне сложно ему не поверить.
Поэтому я уверенно киваю, за что получаю в награду ещё один поцелуй, от которого начинает кружиться голова — кажется, Егор задался целью восполнить все пробелы за прошедшие полторы недели и наверстать упущенное время.
— И я правда люблю тебя, — со всей серьёзностью повторяет он, смотря прямо в мои глаза — словно пытаясь заставить меня убедиться в этом на сто процентов. — Скорее всего, сейчас ты мне не веришь, но это действительно так.
— Уже поздно, — вместо ответа произношу. — Тебе пора.
Со вздохом Егор кивает и отпускает меня, но в пороге оборачивается.
— Ты ведь больше не будет шарахаться от меня в универе?
Поджимаю губы, потому что у него нет прав осуждать меня за такое поведение — он сам его спровоцировал.
— Нет, не буду, — качаю головой и выпускаю парня из квартиры. — Пожалуйста, напиши мне, когда окажешься дома.
Глаза Егора как-то лихорадочно блестят после моих слов, но я не могу дождаться, пока он уйдёт, потому что руки уже чешутся набрать номер близняшки.
И всё же...
Корсаков уже дошёл до лифта, когда я выскакиваю из квартиры — не знаю, что именно меня толкнуло к нему. На его немой вопрос, застывший в глазах, я просто запрыгиваю на опешившего парня, обвивая его всеми конечностями, и впиваюсь в его губы, как висящий над пропастью человек хватается за чью-то милостиво протянутую руку. Егор пару секунд ошарашенно застывает столбом, зато потом перехватывает инициативу, сжимая меня до хруста костей и болезненно сминая мои губы, которые после наверняка посинеют и опухнут, но я ничего не имею против. От парня отлепляюсь, только когда лифт с едва различимым писком тормозит на моём этаже, и из его нутра выползает старушка-соседка, которая открещивается от открывшейся её взору картины.
Егор аккуратно ставит меня на ноги и ещё раз целует — на этот раз в лоб.
— Думай обо мне, детка, — криво усмехается он.
Как будто я действительно могу его забыть...
Провожаю его до тех пор, пока створка лифта не прячет меня от его пронзительного взгляда, и только после этого возвращаюсь в квартиру — прямиком к телефону.
Я должна поговорить с Яной.
Все полторы недели я пыталась понять Егора, спрашивая саму себя: а как бы я поступила, окажись на его месте? Стала бы я сама выяснять подробности, будучи уверенной в том, в чём обвиняю человека? Или так может поступить только Корсаков, для которого месть была превыше всего?
И вот теперь, когда я дрожащими пальцами набираю номер Яны, не с первого раза попадая по кнопкам, на сто процентов осознаю, что поступила точно так же — не разобравшись в ситуации, не выслушав сестру, которая хотела всё объяснить.
Но я не дала ей такой возможности. И теперь буду расхлёбывать последствия.
Я морально готовилась к болезненному удару, который последует за полным игнором близняшкой моего звонка, но Яна подняла трубку после первого же гудка — будто последние десять дней сидела с телефоном в обнимку.
— Оля? — словно не веря в то, что это действительно я, спрашивает сестра.
Её голос словно битое в крошку стекло проникает под кожу, вместе с кровью разносится по организму, стремясь прямо к сердцу, чтобы хорошенько полоснуть по нему своими острыми краями. До тех пор, пока не услышала её, я даже представить себе не могла, как сильно скучаю по Яне.
— Да, это я, — хриплю в ответ, пытаясь сдержать неведомо откуда взявшийся поток слёз. — Мы можем поговорить?
— Конечно, — с готовностью соглашается сестра. — По телефону или...
— Или, — перебиваю её.
Если извиняться — то глядя в глаза, а не трусливо спрятавшись за радиоволнами, хэндовером и прочей хренью, с помощью которой функционирует мобильная связь.
— Я у Андрея, так что могу приехать, — не слишком уверенно отвечает Яна, будто боясь, что я могу не согласиться на такой расклад.
Но я уверенно отвечаю ей, что буду ждать её, и Яна отключается, пообещав приехать через час. Я старалась разговаривать с ней спокойно, и в какой-то степени разговор вышел ещё и сухим, будто я всё ещё обижаюсь на неё за то, что она скрыла от меня четыре года назад, хотя всё это было далеко от тех эмоций, которые я испытывала на самом деле. В действительности меня всю колотило так, что я не могла нормально в вертикальном положении держаться; а уж как буду с Яной разговаривать — вообще представления не имею, потому что когда она узнает, что я обвиняла её в совсем другом поступке, настанет её черед объявлять мне бойкот.
И в общем-то, это будет вполне себе заслуженно.
Весь час до приезда сестры я провела как на иголках, и даже зелёный чай с ромашкой не помог справиться с нервной дрожью. Я схомячила ещё один приличный кусок мороженого, совершенно не чувствуя вкуса, а после принялась за шоколад — от стресса я обычно забываю все нормы питания и ем просто для того, чтобы как-то отвлечься.
И неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы не дверной звонок, выдернувший меня из раздумий.
Даже замок проворачивается не с первого раза — видимо, тоже волнуется.
Яна стоит напротив, боясь пошевелиться, а я будто смотрю на себя в зеркало — тёмные круги под глазами, слегка бледное осунувшееся лицо и нервно подрагивающие пальцы. Тело действует совершенно на инстинктах, не подчиняясь законам логики: хватаю сестру за отворот куртки и втягиваю в квартиру. От неожиданности близняшка «ойкает» и растерянно застывает — совсем как Егор недавно — когда я позволяю себе эгоистично обнять её перед тем, как она начнёт меня ненавидеть.
Правда, она тут же отмирает, стискивая меня руками, и вот мы уже рыдаем с ней дружным дуэтом.
— Прости меня, — рвано шепчу, потому что после слёз не могу восстановить дыхание. — Я не должна была так поступать с тобой.
Яна отстраняет меня, непонимающе заглядывая в моё лицо.
— Это ведь я должна просить прощения, — качает головой. — Ты не виновата в том, что четыре года назад у меня не хватило смелости рассказать тебе правду. Так что тебе не за что извиняться.
— Вообще-то, есть за что, — не соглашаюсь. — Но сначала хочу узнать, что именно ты не рассказала мне тогда.
Мы с сестрой приземляемся на мягкие стулья на кухне, и ближайшие полчаса я пытаюсь отойти от полнейшего шока, когда узнаю, что у меня четыре года назад мог быть племянник или племянница — но Яна испугалась осуждения родителей и реакции Андрея и сделала аборт. Какую душевную травму она при этом пережила, можно только догадываться; ситуацию ухудшало ещё и то, что она ни с кем не могла поделиться, потому что боялась разрушить все отношения с людьми, которых любила и боялась потерять.
— Андрей так и не знает, что мог стать отцом, — тихо шепчет она сквозь слёзы. — Я так виновата перед ним, но ещё больше перед собственным не родившимся ребёнком — ты даже не представляешь, как сильно я жалею, что тогда испугалась реакции родных. Это до сих пор сидит во мне словно заноза, и каждый раз, как я смотрю на Андрея, я чувствую себя так паршиво, что хочется лезть на стену. Я даже порвать с ним пыталась — настолько невыносимо виноватой я себя чувствую — но он ничего не хочет слышать про расставание. А недавно завёл разговор о том, что нам пора стать настоящей семьёй: сыграть свадьбу и завести детей; а мне становится тошно от одной только мысли, что тогда он мог поддержать меня в решении оставить ребёнка и вырастить его. Он возненавидит меня, когда узнает, что я сделала, но я не могу больше обманывать его, потому что это убивает меня.
Яна заходится в рыданиях, а я не могу пошевелиться от боли и шока. Осуждать её на этот раз даже не думаю: опыт показывает, что я могу быть намного хуже тех, кто, по моему мнению, совершает ошибки. Но сестра права: зная Андрея, могу предположить, что он запретил бы ей избавляться от ребёнка, потому что Хмилевский из тех людей, кто уверенно берёт ответственность за других на себя и всегда отвечает за свои поступки.
Именно поэтому я знаю, что он не оставит Яну даже после того, как она признается ему в своём страшном поступке. Ему будет больно, это очевидно; возможно, он на некоторое время даже перестанет с ней разговаривать, но в конечном итоге он не бросит её — слишком сильно любит. И зная сестру, я точно так же могу утверждать, что она больше ничего не скроет от него, и любые проблемы сперва будет обсуждать с ним, и только после этого принимать решение.
— Я не думаю, что продолжать молчать — хорошая идея, — даю совет, хотя меня о нём и не просили. — Расскажи ему всё. Уверена, что он простит.
Яна шмыгает носом и благодарно кивает, в то время как мои руки заходятся в очередном приступе нервной трясучки. Глаза приклеиваются к полу, и я почти уверена, что они в таком положении и останутся до тех пор, пока я не расскажу сестре о том, в чём именно её обвиняла.
Близняшка словно чувствует моё настроение; она ласково берёт меня за руку и слегка сжимает её, подбадривая.
Словно со стороны наблюдаю за собой, пока делюсь с ней событиями, перевернувшими мою жизнь с ног на голову; Яна молчит, не перебивая, а я не поднимаю головы даже для того, чтобы убедиться, что она вообще меня слушает. Наконец я замолкаю, и на свой страх и риск поднимаю голову, утыкаясь в ответный взгляд Яны, которая задумчиво покусывает губы.
— Это больше похоже на неудачный анекдот, — выдаёт она наконец. — Знаешь, если бы я оказалась на твоём месте, я бы тоже подумала на тебя, так что тебе всё же не за что извиняться. Я прокручиваю в голове тот наш разговор и только сейчас понимаю, что мои ответы звучали для тебя больше как подтверждение твоим подозрениям. И сейчас, когда мы наконец всё выяснили, предлагаю забыть о том, что было полторы недели назад, как страшный сон.
Непонимающе хмурюсь.
— То есть, тебя не смущает, что где-то в городе живёт девушка, как две капли воды похожая на нас с тобой? Ты вспомни те сны, что снились нам обеим — помнишь? Что, если это была она?
Взгляд сестры вновь задумчиво тускнеет, пока она анализирует мои слова, а я пытаюсь подобрать более рациональное объяснение происходящему. Какова вероятность того, что в нашем городе есть наша точная копия? Я, конечно, слышала, что у каждого человека есть по паре-тройке двойников, но ведь смысл и заключается в том, что они всего лишь похожи, а не выглядят как твоя точная копия — будто только что прямиком из сканера.
— Я думаю, что эта грёбаная жизнь настолько непредсказуемая и богатая на неподдающиеся логике сюрпризы и совпадения, что в ней мало что может не случиться, — фыркает близняшка. — Ты сама подумай: ты встретила парня своей мечты просто потому, что какому-то придурку пришла «гениальная» мысль превратить твою жизнь в ад и ненароком заставить перевестись, а невероятно похожая на нас с тобой девушка подставила Егора четыре года назад. Без таких совпадений жизнь была серой и скучной.
Я киваю, хотя лично я прекрасно обошлась бы без этих «весёлых» приключений, но внутренний червь сомнений всё же гложет меня изнутри, потому что, несмотря на мою скоропалительную влюблённость в Егора, реалиста во мне просто так не закопать. Быть может, вся эта история выеденного яйца не стоит, но я всё же спрошу об этом у родителей.
Спать мы с сестрой ложимся в обнимку на неудобном раскладном диване бабушкиной однушки, потому что слишком долго держались на расстоянии. И сейчас, в этом положении, я чувствовала себя так, будто два недостающих кусочка мозаики вдруг стали на свои места — настолько спокойно и легко стало внутри.
Утром мы с сестрой разошлись каждая в свою сторону, и я пообещала сегодня же вечером вернуться обратно домой, потому что причин жить отдельно от семьи у меня больше не было.
На территории универа по привычке паркуюсь почти в самом конце, даже не заметив, что пара проницательных песочных глаз уже ждёт меня, неотрывно следя за каждым движением. И вот когда я захлопываю дверцу машины и оборачиваюсь, натыкаясь на весьма недвусмысленный взгляд Корсакова, который тут же приходит в движение, направляясь в мою сторону, сердце заходится в лихорадочном ритме. По венам поднимается обжигающее тепло, заставляя щёки предательски краснеть, будто и не было этих десяти болезненных дней, за которые я прошла все девять кругов ада.
Егор тормозит лишь тогда, когда между нами не остаётся ни одного сантиметра свободного пространства; при этом не делает ничего, чтобы заставить моё сердце биться ещё чаще — просто пристально смотрит в мои глаза — но я всё равно чувствую гулкие удары о рёбра, а голова начинает кружиться, опьянённая глубоким омутом глаз Егора.
— Ты же говорил, что тебе постоянно хочется дотрагиваться до меня, — не выдержав, говорю я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.
Но она никак не хочет разряжаться; наоборот, после моих слов глаза парня вспыхивают с новой силой, посылая по телу нервную дрожь.
— А тебе хочется, чтобы я до тебя дотронулся? — лукаво спрашивает он. пройдясь глазами по моему телу от макушки до пяток.
— Очень удобно — заставить меня признаться, что ты мне нужен, чтобы потом делать со мной всё, что захочется, — фыркаю в ответ.
Пока Егор думает над остроумным и метким ответом, огибаю его и направляюсь ко входу в универ, мысленно рисуя на доске 1:0 в свою пользу.
Вот только уходить мне никто не разрешал, как я поняла чуть позже: чья-то сильная рука хватает меня за подол куртки и тянет назад до тех пор, пока я не впечатываюсь в крепкую грудь.
— А я тебе нужен? — раздаётся тихий вкрадчивый голос прямо над ухом.
Усмехаюсь и закатываю глаза — вот уж кто действительно неисправимый.
Но его вопрос — это не тема для смеха, потому что у наших отношений — если они будут — не должно быть статуса «игры в кошки-мышки».
Поэтому я укладываю свои руки поверх его, которые обнимают меня за талию, и вдыхаю поглубже для храбрости.
— Нужен.
Облегчённый выдох в мою макушку выдаёт Егора с головой — изображая из себя невозмутимого мачо, внутренне в данный момент он очень уязвим.
По крайней мере был, потому что теперь, судя по тому, что его руки проникли под мою куртку и прикоснулись прямо к коже, неуверенности он не испытывал от слова совсем.
— Знаете, я тут подумал... — слышу мужской голос и поворачиваю голову к его источнику: недалеко от нас стоят четверо парней — те самые, с которыми ночью Егор заявился ко мне — и двое из них были в компании девушек. Голос подал тот, что стоял чуть поодаль и кривился, глядя на нас с Егором. — Переведусь-ка я в другой универ к чёртовой бабушке, потому что видеть ваши довольные рожи уже осточертело.
— А я-то надеялся, что когда у тебя с Кристиной всё наладится, ты перестанешь брюзжать, как девяностолетняя бабка, — задумчиво выдал брюнет, обнимавший робкую блондинку.
— Так я не против чувств, когда дело касается меня, — хмыкает первый. — Но вы, ребята, со своей нежностью меня в могилу вгоняете.
Егор представляет меня своей компании, и пока он это делает, я ловлю себя на мысли, что даже не задумывалась о том, почему он не сделал этого раньше. Нет, сейчас-то ясно, почему — он ведь не собирался встречаться со мной, только отомстить — но тогда мне и в голову не приходило обижаться на то, что он не подпускает меня к своему окружению.
Должно быть, слишком сильно влюбилась, раз не замечала таких очевидных вещей.
Я с первого раза запоминаю серьёзного Кирилла, безбашенного Макса, немного грустного, но решительного Костю и Лёшу «без царя в голове» (по комментариям самого Егора), но больше всего рада знакомству с улыбчивой Ксенией и робкой Ниной — они абсолютно не вписывались в этот круг общения, но вместе с тем Кирилла и Максима было сложно представить с кем-то другим.
Про таких обычно говорят «гармоничная пара».
Интересно, а как смотримся со стороны мы с Егором?
Вопреки собственным ожиданиям рядом с Егором чувствую себя слегка... лишней, хоть он и познакомил меня со своими друзьями. Не знаю, чем это обусловлено, но испытываю жгучее желание просто скрыться из глаз — на пары, например. Осторожно выкручиваюсь из объятий парня и, чтобы не обидеть, оставляю поцелуй на его щеке; напоследок успеваю заметить задумчивый взгляд Максима, но не даю себе возможности зависнуть на этом и просто позорно сбегаю, жалея, что не могу оставить на парковке собственные мысли.
Возбуждённые шёпотки начинаю улавливать ещё до того, как достигаю своей аудитории; недоумённо осматриваясь по сторонам, замечаю возбуждение и неверие, застывшее на лицах студентов. С присущими мне параноидальными наклонностями ожидаемо решаю, что дело во мне и Егоре — полагаю, мало кто в универе не заметил наших бесконечных обжиманий, яростно перекрещивающихся взглядом во время ссоры (по крайней мере, с моей стороны) и последующего примирения. Но на меня никто не обращает ровным счётом никакого внимания, оживлённо обсуждая что-то между собой, при этом дружно уткнувшись лицами в экраны гаджетов, и я совершенно не понимаю, что происходит.
Это не прекращается даже в аудитории, куда я захожу, скрываясь от всеобщего безумия, потому что здесь галдёж, ограниченный небольшими размерами комнаты, усиливается ещё больше.
Он едва ли прекращается, когда вместе со звонком в аудиторию входит преподаватель — и то, наверно, потому, что именно Валентину Викторовну все без исключения боялись.
Совсем как Викторию Эдуардовну в моём прежнем универе.
— Я что-то пропустила? — спрашиваю у Маринки — своей соседки по парте.
Судя по тому возбуждению, которое напрочь снесло тормоза у всех без исключения, к нам в универ как минимум приезжает... ну не знаю, Сергей Лазарев, например.
Марина окидывает меня взглядом, а-ля «ты что, прикалываешься?», но увидев на моём лице искреннее недоумение, удивлённо округляет глаза.
— Ты-то как можешь не знать? С Корсаковым встречаешься, а он, можно сказать, в гуще событий!
От таких туманных объяснений мой мозг испытывает желание завернуться в узел, потому что... Что опять натворил Егор, и почему я об этом не знаю?

— Мы сегодня ещё не виделись, — в открытую вру я, не особо испытывая по этому поводу угрызений совести. — Так в чём дело?
— Кирилл Романов устраивает вечеринку, — чуть ли не подпрыгивая на месте, выдаёт Маринка. — Приглашены все желающие, представляешь!
Недоумённо хмурюсь.
— И что?
Восторг Серебряковой иссякает как по щелчку пальцев.
— А вроде производишь впечатление умной девушки... — обречённо стонет она. — Это ж сам РОМАНОВ! Это всё равно, что к президенту на приём попасть! К тому же, там вся пятёрка будет — такой шанс выпадает нечасто!
Мои брови удивлённо взлетают вверх: эти пятеро парней здесь что, живая легенда, достойная называться легендой? Что за нездоровый интерес к малознакомым парням — а я уверена, что мало кто в универе на самом деле знает, что из себя представляют эти парни (некоторые из которых, кстати, заняты)? Неужели им настолько неинтересна собственная жизнь, что они с таким рвением суют свои носы в чужую?
Вопреки ожиданиям Маринки разделять её энтузиазм не спешу, а точнее, вообще не собираюсь, ровно как и посещать эту дурацкую вечеринку: не тот я человек, который домашнему комфорту предпочтёт тусовки «в кругу избранных», пусть даже среди этих «избранных» есть тот, кому я отдала своё сердце, завёрнутое в подарочную упаковку. Хотя, как показывает практика, для меня подобные увеселения чреваты последствиями, даже если я на них не присутствую. Да и перспектива лицезреть нетрезвого Корсакова как-то не вдохновляла на смену привычного образа жизни.
— Хочешь сказать, что не пойдёшь на тусу, которую устраивает лучший друг твоего парня? — скептически вопрошает Маринка, а я начинаю жалеть, что вообще сунулась к ней с этим вопросом. — Ты, можно сказать, вообще имеешь вип-статус как девушка одного из хозяев вечера. Я бы на твоём месте...
Что бы на моём месте сделала Марина, узнать не успеваю — хвала небесам — потому что Валентина Викторовна задаёт Серебряковой вопрос по теме прошлой лекции, и Маринка переключается на копание по тетради в поисках правильного ответа. Облегчённо выдыхаю, потому что выслушивание лекции на тему «девушка популярного парня» — так себе перспектива.
Правда, после пары Маринка даже не думает от меня отступаться; я уже и забыла о существовании людей, для которых простой вопрос является чем-то вроде отмашки на непрекращающуюся беседу «по душам».
— Я бы предложила пойти туда вместе, но ты ведь будешь с Корсаковым, так что... увидимся там, — улыбается девушка напоследок.
Дружелюбно киваю, но делиться с ней тем, что ни на какую вечеринку я не пойду, не собираюсь: не надо разубеждать людей, которые заранее уверены в своей правоте — когда придёт время, они либо сами поймут, насколько заблуждались, либо всё равно останутся при своём мнении, и зачем тогда вообще связываться с такими.
Всеобщее возбуждение в связи с предстоящей вечеринкой не пошло на спад ни ко второй, ни даже к третьей паре, а я всё никак не могла понять, что в этой вечеринке такого феноменального. Наверно, у меня что-то не так с восприятием окружающего мира, или как-то не так работает социализация, потому что по мне лучше улечься дома с кружкой горячего шоколада под какой-нибудь уютный фильм, чем, словно жертва электрического стула, биться в конвульсиях под песни, больше напоминающие микс из завывания снежной бури, ломящейся в окна, и крика кота, которому наступили на хвост.
Пока я под аккомпанемент из таких мыслей бреду по коридору, совершенно выпав из реальности, происходит то, от чего я за последние полторы недели уже успела отвыкнуть: непосредственный контакт «Титаника» (то есть меня) с айсбергом (то есть с Егором), который, как и его предшественник, даже не пытается увернуться от столкновения. Растерянно наблюдаю за игрой эмоций на лице парня, забыв на мгновение о том, что мы снова разговариваем.
— Скажи, что мне только кажется, что ты специально меня избегаешь, — щурит он свои песочные глаза, и между его бровей пролегает складка, которая меня почему-то расстраивает.
Провожу по ней пальцами, разглаживая, пока Егор довольно зажмуривается и начинает мурчать как самый настоящий кот. Осматриваться по сторонам не решаюсь — наверняка за нами наблюдают все ротозеи, особенно после новости о том, что «короли» универа устраивают «бал».
Кстати, об этом...
— Что ещё за вечеринка? — хмурюсь теперь уже я.
Егор распахивает глаза и склоняет голову чуть набок.
— Просто небольшое развлечение, чтобы встряхнуться, — улыбается парень. — Слишком много всего навалилось в последнее время; людям надо давать возможность повеселиться и забыть на время о своих проблемах.
— Надо же, сколько альтруизма, — не удерживаюсь от колкости: в памяти всё ещё свежи рубцы от недавнего, совсем не альтруистичного поступка Егора.
Он вновь щурится — на этот раз понимающе — и тяжело вздыхает.
— Ты можешь мне не верить, но я никогда раньше не делал ничего даже близко похожего на то, что сделал с тобой.
И вновь искренне и правдиво. Не могу понять саму себя: в одно мгновение вроде и хочется его ненавидеть, но не за что, а в другое — утонуть в его объятиях и забыться в срывающем крышу поцелуе.
Баба, что с меня взять...
— Давай больше не будем вспоминать о том, что произошло, ладно? — милостиво предлагаю я, и парень кивает, хотя и с неохотой.
Очевидно, ему тоже не даёт покоя моя вторая копия.
Егор вновь сосредотачивает на мне своё рентгеновское внимание.
— И почему мне кажется, что идти на вечеринку ты не настроена?
Фыркаю в ответ на его прозорливость.
— Может потому, что так и есть?
Его лицо приобретает оттенки обречённости и просьбы одновременно.
— Но ты не можешь не прийти, — не соглашается он на мой отказ. — Либо ты идёшь туда, либо я приеду к тебе, и ты будешь вынуждена представить меня своим родителям в качестве жениха, потому что я планирую остаться у тебя на ночь.
От подобного наглого заявления мой рот удивлённо распахивается, от перспективы знакомства Егора с семьёй почему-то затапливает паника, а от осознания того, что всю ночь он планирует явно не в шахматы со мной играть, тело загорается огнём. Мозг лихорадочно пытается найти выход из ситуации, но Корсаков со знанием дела загнал меня в угол, так что из двух зол пришлось выбирать меньшее.
— Хорошо, я приеду, — сдаюсь в его власть, и Егор не упускает возможности сполна насладиться своей победой, потянувшись к моим губам.
Даю себе возможность насладиться своей маленькой слабостью перед поцелуями с этим парнем, потому что сердце уже давно решило за меня. Не собираюсь бороться с Егором и впускаю его язык в свой рот, захлёбываясь в одурманивающих разум ощущениях, которые дарит этот уровень близости с любимым человеком. Поцелуй заканчивается слишком быстро, но я ещё не сполна насладилась вкусом Егора, поэтому, едва он собирается отстраниться, хватаю его за шею и продолжаю поцелуй, скользнув собственным языком в рот парня. Корсаков явно удивлён, потому что на мгновение теряется. Но, как это обычно с ним бывает, быстро приходит в себя и вжимает меня в своё тело, позволив почувствовать и в полной мере осознать, что именно упирается в мой живот.
Как жаль, что вокруг столько свидетелей.
И как жаль, что во мне нет того стального стержня, который бы позволил мне равнодушно помучить парня полным безразличием перед окончательным прощением. Но я не бесчувственная сука, и, хотя Егор не знает об этом — пока — я всё же люблю его и не способна держать его на расстоянии.
Отпрянуть от парня мне помогает чьё-то насмешливое покашливание.
Кирилл.
— Если не приедешь, я выполню свою угрозу, — бросает Егор напоследок и, лукаво блеснув глазами, уходит к своим парням.
А мне не остаётся ничего, кроме как топать на четвёртую пару, на ходу копаясь в гардеробе.
Мысли о вечеринке испаряются, стоит мне только приехать на работу и увидеть маячившего в окне своего кабинета Демьяна, у которого вместо лица была одна сплошная грозовая туча.
И судя по тому, что он, не отрываясь, смотрит при этом на меня — не трудно догадаться, кто будет получателем «дождя».
Не привыкшая откладывать важные решения в долгий ящик, направляюсь прямиком к нему, потому что недопониманий и ложных обвинений с меня до конца жизни хватит.
— В чём дело, Дим? — спрашиваю напрямую, заранее уверенная, что тема разговора мне не понравится.
И, в общем-то, оказываюсь права.
— Я хочу, чтобы ты честно ответила на вопрос, — начинает он, а я чувствую себя как в том анекдоте, где после такой просьбы ГГ понимает, что сейчас придётся безбожно врать. Но всё же киваю, потому что Демьян не заслуживает такого отношения. — Ты знаешь, что нравишься мне, и я почти уверен в том, что тоже тебе не безразличен, но твоё поведение меняется со скоростью щелчка затвора фотокамеры. То ты сама бросаешься мне на шею, то в следующий момент отталкиваешь, и мне приходится гадать, что ты выкинешь в следующую секунду. И всё же, несмотря на это я хочу, чтобы ты была со мной, поэтому спрашиваю: есть ли у наших отношений шанс на существование?
Ещё до того, как Демьян вообще открыл рот, я уже прекрасно поняла, на какую тему он сейчас поднимет разговор. Но выслушав всё, что он сказал, я почувствовала себя маленьким капризным ребёнком, который меняет игрушки, едва они начинают вызывать у него скуку; обижаясь на Егора, вешаюсь на Демьяна, а стоило Корсакову вернуть моё расположение, как Димка, словно надоевшая кукла, летит под кровать.
И за это я чувствую себя ещё и последней сукой.
Медленно подхожу к Демьяну и торможу на расстоянии вытянутой руки, стараясь, чтобы чувство вины в достаточной мере отражалось на лице, потому что готова провалиться сквозь землю от осознания собственного уровня эгоизма.
— Мне правда очень жаль, что я доставила тебе столько проблем и ложных надежд, — тихо отвечаю, боясь смотреть ему в глаза. — Ты очень хороший и действительно не безразличен мне, но я не смогу дать тебе того, чего ты хочешь, потому что уже давно не принадлежу себе. Быть может, если бы я встретила тебя раньше, чем его, то всё сложилось бы по-другому. А может, я всё равно выбрала бы его — не знаю. Я не хочу делать тебе больно, потому что не могу видеть страдания близких мне людей, а ты стал почти родным. И если для тебя моё присутствие в качестве просто друга не приемлемо, мы можем перестать общаться.
Хотя от того, что я действительно могу потерять Демьяна, сердце начинало щемить, потому что он вызывал у меня искреннюю симпатию. И я не шутила насчёт того, что встречалась бы с ним, если бы встретила его раньше, но всё же смогу понять, если ему будет невыносимо смотреть на меня и знать, что нашим отношениям ничего не светит.
Демьян обдумывает всё, что я ему сказала, спрятав руки в карманы брюк и опустив голову, скрывая от меня выражение своего лица, и я мысленно умираю те несколько минут, пока он молчит.
— По крайней мере, это было честно, — печально хмыкает он, а я подавляю в себе желание броситься ему на шею, чтобы утешить.
Скорее всего, последнее, что ему сейчас надо — чтобы его обнимала девушка, пару минут назад давшая от ворот поворот. Такого в моём собственном опыте не было, но я просто чувствую, насколько для него это было бы... малоприятно.
— Мне правда очень жаль, — бессвязно бормочу, в то время как на глаза наворачиваются слёзы.
Демьян смотрит на меня удивлённо и немного недоверчиво, но через секунду уже сам сгребает меня в своих медвежьих объятиях.
— Ну чего ты ревёшь, глупая? — сокрушается Стрельцов, мягко теребя мои волосы. — Не скрою, меня больше порадовал бы твой положительный ответ, но мы, к счастью, ещё не успели зайти настолько далеко, чтобы от твоего отказа исполосовало бы внутренности. Будь я чуть моложе, и если бы во мне не угас юношеский максимализм, я бы, может, и поборолся за твоё внимание с тем шалопаем, который не сумел оценить тебя с первого раза. Но мне уже далеко не двадцать, и я умею слышать, когда женщина говорит «нет».
Сказать, что от этих его слов я почувствовала облегчение — ничего не сказать, потому что когда с твоей души валится камень размером с Ключевскую Сопку, все негативные мысли тают в голове, словно дым.
В запертую — слава Богу! — дверь раздаётся стук, и мы с Демьяном отскакиваем друг от друга; ну то есть, отскакиваю я, а Стрельцов просто прицепляет к лицу строгое выражение и разрешает невольному нарушителю спокойствия вторгнуться в его кабинет. Я прячу внезапно раскрасневшиеся щёки за копной волос и тихо пячусь в сторону коридора. Перехватываю внезапный взгляд Демьяна, который словно предупреждает «Мы ещё не закончили», киваю и скрываюсь из вида.
Надо ли говорить, что после такого эмоционального всплеска на работу я не была настроена совершенно, да и мысли о вечеринке напрочь повыскакивали из головы?
Вечером домой добираюсь выжатая, словно лимон, и единственным желанием было принять душ и упасть на мягкую постель. Но стоит мне зарядить внезапно сдохший телефон и получить уведомление о тринадцати пропущенных звонках от Егора, как вся усталость разом слетает с меня, потому что... Господи, он ведь действительно примчится ко мне домой, если не приеду!
Пока я думаю, как поступить, и есть ли у меня возможность как-то «съехать» с поездки на эту дурацкую вечеринку, которая мне сто лет была не нужна, гаджет снова оживает, оповещая о том, что мне звонит Корсаков.
Первое, что слышу, подняв трубку — дикую какофонию звуков, перемежающихся с вполне адекватной — удивительно! — музыкой и визгом наверняка не совсем — или совсем не — трезвой молодёжи.
— Ну что, малышка, ты сделала свой выбор? — слышу его тихий обволакивающий голос, от которого практически закладывает уши, и запоздало понимаю, что Егор куда-то вышел, потому что гвалт стих. — Я жду тебя через час, или ты ждёшь меня через десять минут?
Во мне на мгновение включается режим дерзкой девчонки, которая хочет проверить угрозу парня в действии; всего на секунду я представляю, что Корсаков в свойственной ему манере брякает что-то вроде «Сама напросилась!» и действительно приезжает, чтобы... Что? Наброситься на меня в квартире, где из свидетелей только картина с изображением горных вершин? От одной только мысли об этом меня бросает в жар, но ложиться в постель сразу же после примирения — пусть и с парнем, которого люблю — мне почему-то кажется неправильным.
Поэтому я вздыхаю и клятвенно обещаю быть на пороге дома Кирилла «как штык» ровно через час и ни секундой позже. Организм уже реально на пределе своих возможностей, но я пока не готова делить с Егором тесное пространство однушки, в которой ни спрятаться, ни убежать будет некуда от пытливых, горящих огнём желания глаз парня.
Примерно пятнадцать минут у меня уходит на душ, десять — на лёгкий макияж и причёску в виде конского хвоста и ещё десять — на выбор одежды, который падает на тёмные обтягивающие джинсы, шёлковый топ цвета слоновой кости и вязаный кардиган того же цвета; даже учитывая, что на вечеринке, скорее всего, все девушки будут разодеты в микроскопические платья и такие же юбки, скрывающие стратегически важные места ровно настолько, что додумать оставшееся не составит труда, я ни за что не предпочту красоту комфорту.
С моей социализацией и чувством стиля стопроцентно что-то не так.
Ну и пофигу.
Вот она — прелесть жизни отдельно от семьи: я свободно покидаю квартиру, не задумываясь о том, что сказать по этому поводу родителям, и не жду, что они будут названивать каждые полчаса, чтобы убедиться, что у меня всё в порядке, несмотря на то, что мне уже почти двадцать три.
Всё-таки независимость — крутая штука. Может, я и не вернусь домой, останусь в бабушкиной квартире.
Пока я спускаюсь по лестнице, оценивая преимущества жизни «в одиночку», телефон пиликает звуком пришедшего сообщения, в котором Егор сбрасывает адрес дома Кирилла. Нужный дом оказывается на удивление недалеко от моего собственного, так что на территории «легендарной пятёрки» оказываюсь на целых пять минут раньше положенного срока.
От обилия машин на подземной парковке, в сторону которой направляет специальный указатель — надо же, какой сервис... — мои глаза распахиваются и приобретают размеры озера Байкал. Сразу видно, что студенты решили не упускать такую уникальную возможность вторгнуться в личную жизнь пяти парней, ведущих активный образ жизни с табличкой «Посторонним вход воспрещён».
Машину даже здесь по привычке запихиваю в самый дальний неприметный угол и топаю в сторону двери, на которой висит лист бумаги формата «А4» с надписью «НЕ ВЫХОД».
Да уж, кому-то явно было скучно.
Звуки музыки оглушают меня тут же, стоит мне на самый миллиметр распахнуть серую железную дверь, ведущую из парковки в небольшой коридорчик, за которым сразу начинается жилая территория. Я совершенно не знакома с местной планировкой, да и народу здесь слишком много, чтобы можно было беспрепятственно передвигаться по дому, поэтому я слегка растерянно топталась на месте, решив, что, если с первого раза не получится найти Егора, я просто уеду обратно домой. В конце концов, если он меня ждал, мог бы делать это у входа в этот чёртов лабиринт.
С удивлением слушаю вполне себе «человеческие» песни, которые совсем не похожи на звуки, рождённые Адом; некоторые из них я даже знаю и тихонько мурлычу себе под нос, осторожно продвигаясь вглубь дома.
Ну, по крайней мере, я надеялась, что вглубь.
Только бы найти в этом бедламе Егора.