Мститель

Четыре года назад...
Это определённо самый худший день моей жизни.
Я плохо помню, с чего именно всё началось — кажется, я проснулась посреди ночи из-за сильного приступа тошноты, и еле успела добежать до ванной комнаты. На шум прибежали родители и в шоке уставились на меня — я не знала, что выгляжу настолько плачевно. О том, что у меня высокая температура, я догадалась по тому, что всю меня можно было смело выкручивать; лоб был липким от пота, лицо раскраснелось.
А ещё я с трудом стояла на ногах.
Дикая жажда, словно в горле поселилась пустыня Сахара, атаковала меня настолько внезапно, что поначалу першение в гортани я приняла за простуду. Не помню, чтобы я ещё когда-либо в своей жизни выпивала столько жидкости за одну ночь.
Чувствуя моё состояние, близняшка металась в постели, словно её мучил кошмар, но слава Богу, чувствовала себя нормально. Родители поначалу хотели отослать её к бабушке, но расстояние роли не играло — в конечном итоге ей всё равно было плохо.
К утру у меня начала шелушиться и зудеть кожа — настолько сухой она стала, несмотря на количество выпитой мною воды.
О том, когда в последний раз ела, я уже даже вспомнить не могла — в горло не лезло ничего, кроме жидкости. И когда после двух дней от такой жёсткой диеты у меня начали вваливаться щёки, родители перестали пичкать меня таблетками и вызвали скорую.

Как итог — острая кишечная инфекция.
Первые несколько дней у меня держалась температура под сорок градусов, я бредила и мучилась головной болью; мне нестерпимо хотелось отсечь её себе, лишь бы не страдать. Родители постоянно находились рядом и всегда в масках — чтобы не заразиться этой дрянью. Дотрагиваться до меня они тоже не решались — по той же причине.
Так в больнице я провалялась целую неделю, прежде чем организм начал вновь принимать пищу. Постепенно я восстанавливалась, но состояние всё равно оставляло желать лучшего — я чувствовала.
Яна пришла к исходу этой недели, потому что мучиться на расстоянии и видеть мучения друг друга — разные вещи.
Первое, что бросалось в глаза — её бледное осунувшееся лицо, будто она болела вместе со мной.
— Как ты? — слышу её тихий голос.
Вздыхаю, потому что можно было и не спрашивать: моё состояние написано у меня на лице.
— Отвратительно, — тихо отвечаю. — А ты?
— Примерно так же, — вздыхает близняшка.
Несколько минут мы сидим в полнейшей тишине, которая не напрягает ни меня, ни сестру, хотя по её лицу я вижу, что она хочет мне что-то сказать.
— Говори уже, в чём дело, — мягко настаиваю я, потому что если на сестру надавить, она будет молчать уже чисто из принципа.
Яна несколько минут молчит, и мне начинает казаться, что, возможно, она меня не услышала меня за собственными мыслями, когда близняшка наконец отвечает.
— У тебя никогда не было ощущения, что ты как будто проживаешь чью-то чужую жизнь, а не свою?
От неожиданности застываю посреди вдоха: уж очень непривычную тему она выбрала для разговора по душам.
— Что ты имеешь в виду? — хмурю брови.
Яна болезненно морщится — как раз в тот момент, когда я чувствую очередной приступ головной боли.
— Просто... Знаешь, иногда у меня такое чувство, будто я не в своём теле, что ли.
Да уж, прояснила ситуацию, ничего не скажешь...
— Я всё ещё не понимаю, о чём ты.
Близняшка тяжело вздыхает.
— Не знаю, как тебе это объяснить. — Она окидывает меня внимательным взглядом. — Мы ведь близнецы, разве ты ничего такого не чувствуешь?
Я прислушалась к своим ощущениям, но не почувствовала ничего, кроме гробовой усталости и слабости. Откидываюсь на подушки, потому что, хоть самое страшное и было позади, сил не хватало даже на то, чтобы просто сидеть, не напрягаясь.
— Нет, прости.
Очередной тяжёлый вздох.
— Ну может это оттого, что ты болеешь, — не слишком уверенно констатирует она возможное объяснение. — Вернёмся к этому разговору, когда ты окончательно придёшь в себя.
Но вопреки всему к этому разговору мы не возвращаемся ни в день моей выписки из больничного ада, ни через неделю, ни через месяц. Когда я не выдержала и сама начала разговор на эту тему, Яна лишь нахмурилась.
— Должно быть, это просто были галлюцинации, я ведь в какой-то степени болела вместе с тобой, — отмахнулась она.
Все мои дальнейшие расспросы заканчивались одинаково, так и не успев начаться — это всё «глюки», «бред», «игра воспалённого разума» и всё в таком духе. Примерно неделю я пыталась вытащить из неё хоть что-то, пока она вообще не начала заявлять, что такого разговора между нами не помнит. Больше давить на неё я не стала и последовала её примеру — махнула на всё это рукой.

А потом, примерно через два месяца после выписки мне приснился сон; вернее, это был скорее кошмар: на улице была глубокая ночь, а я бежала куда-то, на ходу захлёбываясь от собственных слёз. На дворе стояла зима, а на мне были надеты простые джинсы и тоненький свитер; на ногах и вовсе домашние тапочки. Я неслась, не разбирая дороги не только из-за бесконечного потока слёз, но и из-за того, что совершенно не знала, куда мне идти. Внутри огромной дырой зияла пугающая пустота, которая вместо безразличия причиняла адовую по мощи боль, отчего грудную клетку стискивало до белых пятен перед глазами, а дыхание срывалось истеричными всхлипываниями. Я не могла понять, в чём причина этой пустоты, но причиняла она жуткий дискомфорт. И во всём этом не было бы ничего пугающего, если б не одно «но».
Это было не моё тело.
Это была не я.
Хотя лицо, когда я посмотрела на него в отражении витрины, было вполне себе моим.
И всё же что-то было не так.
Я проснулась посреди ночи, в холодном поту, на влажных простынях, и не сразу поняла, где нахожусь, и как меня зовут. Хватала ртом воздух, словно вытащенная на лёд рыба, и никак не могла в полной мере насытить им лёгкие. Ощущение сюрреальности было настолько... реальным, что мне стало не по себе, и захотелось прочистить желудок.
Теперь я в полной мере ощутила то, что два месяца назад пыталась донести до меня близняшка.
Я вскочила с кровати и тихо прошмыгнула в комнату сестры; на приличия не хватало терпения, поэтому я просто включила ночную лампу на её прикроватной тумбочке и бесцеремонно растормошила Яну. Сестра потёрла сонные глаза и недовольно на меня посмотрела.
— Ты хочешь сказать мне что-то настолько важное, что это никак не могло подождать до утра?
— Совершенно верно, — нервно отвечаю, и Яна бросает на меня удивлённый взгляд. — Говоря о том, что ты — это не ты, ты имела в виду эти странные сны, не так ли?
Её лицо немного бледнеет и вытягивается ещё больше.
— Ты... Тебе тоже снились?
— Только что, — киваю головой. — Что всё это значит?
Сестра не может дать мне внятного ответа, хотя и я сама не могу его найти. Мы решаем эту головоломку почти до рассвета, когда уже нет смысла ложиться спать, потому через час вставать на учёбу, и в итоге приходим к выводу; что видим во снах друг друга, просто в повседневную жизнь вплетаются элементы фантастики, подсмотренные в фильмах или ещё что-то в этом роде.
После этой ночи подобное снилось нам ещё раза два или три, а после эти дурацкие сны пропали также неожиданно, как и появились. В качестве причины мы с сестрой остановились на той, согласно которой катализатором послужила моя болезнь, сделавшая наш рассудок уязвимым и впечатлительным, а всё остальное доделала фантазия. Так себе объяснение, конечно, но нам было проще поверить в это, чем во что-то сверхъестественное.
Настоящее время.
Я это к чему вспомнила-то...
Пугающие до чёртиков сны вернулись.
А мы с сестрой и близко не были больны.

Больше всего меня в этой ситуации напрягало то, что все действия «меня-не меня» во снах происходили ночью — я и так не питаю симпатии к темноте, а когда она ещё и оживает в твоём подсознании, в пору было запасаться «Валерьянкой».
В этот раз я одета по погоде: тёплая куртка, утеплённые джинсы и зимние ботинки; с неба лёгкими хлóпушками падали снежинки, город всё ещё по-новогоднему украшен, хотя атмосферы праздника уже не ощущается. Внутри уже нет той пугающей дыры, которая разрывала мою грудь болью четыре года назад, но приятного всё равно было мало; как ни выравнивай скомканную салфетку, складки всё же остаются. Причина такого внутреннего состояния по-прежнему оставалась для меня не ясна, но это определённо должно было быть что-то серьёзное, потому что теперь к боли присоединился ещё и лёгкий оттенок печали.
Мне, пересмотревшей «Сверхъестественного», со стороны это напоминало одержимость: мою душу выдрали из собственного тела и запихнули в тело моей несуществующей копии и заставили прочувствовать настолько реалистичные эмоции, как будто это и не сон вовсе.
В кармане вибрирует телефон, и я тянусь за ним, чтобы ответить на звонок; на дисплее отображаются чьи-то инициалы, но у меня словно шоры перед глазами — совершенно не могу разобрать имя звонившего. Едва палец тянет зелёную трубочку, как я вновь просыпаюсь в холодном поту на взмокших простынях — а ведь я уже успела забыть, каково это.
Самое удивительное — мы с Яной никогда не видим эти сны одновременно; если сегодня таким кошмаром мучаюсь я, то сестра спокойно спит в своей комнате, и наоборот. Так что, скорее всего, наша теория насчёт того, что мы просто видим друг друга, не так уж и безосновательна.
Стоит ли говорить, что после такого я в эту ночь больше не заснула?
Думаю, нет.
На учёбу собиралась вяло и безынициативно; если б не близняшка — вообще осталась бы дома досыпать, но Яна буквально вытолкала меня из квартиры и потащила вниз.
Во дворе, несмотря на раннее утро, группа школьников атаковала друг друга снежками, и на секунду я вспомнила собственное детство, которое прошло в деревне у папиной мамы, которая ушла от нас в мир иной шесть лет назад. Помню, что мы с сестрой стёрли парочку портфелей, используя их вместо ледянки, когда катались с горки — ох и досталось же нам тогда от родителей!
Мы с сестрой рассаживаемся каждая в свой автомобиль — они у нас были абсолютно идентичны, отличались только по цвету — у меня был шоколадно-коричневый, а у Яны — голубой. Иногда мы менялись машинами, и сестра говорила, что так я становлюсь полноценным колокольчиком.
Даже несмотря на то, что я ответственный водитель, мне очень хочется заснуть за рулём, и я пытаюсь всеми возможными способами не дать себе этого сделать: щипаю себя, хлопаю по щекам и включаю свою любимую песню «NiT GriT — Prituri Se Planinata by Stellamara (NiT GriT Remix)» так громко, что вибрируют стёкла.
Но сон с меня слетает, как только я паркуюсь на университетской стоянке и вижу Егора Корсакова в окружении друзей. Я разузнала о нём у своей одногруппницы Марины Серебряковой; как оказалось, о Корсакове знает весь университет — он и четверо его друзей были настолько популярны, что находились на одном уровне с «One Direction» — по местным меркам, разумеется.
Сейчас он стоял в окружении парней, двое из которых обнимали девушек, и так улыбался, что у меня начинало щемить сердце — не бывает настолько красивых идеально сложенных парней. А ещё мне не верилось, что из всех девушек универа он выбрал именно меня — я, может, и не дурнушка, однако вокруг было полно девчонок гораздо красивее меня. Но внутри меня жила маленькая Золушка, которая верила, что даже на таких, как я, принцы тоже обращают внимание.
Из динамиков донеслась песня Адлер Коцба & Timran — «Капучино», и я невольно вспомнила тёплые карие глаза Егора, которые приковывали меня к полу всякий раз, как я попадала в их капкан.
Егор меня не заметил. Пользуясь этим, я вышмыгнула из своей машины и торопливым шагом направилась ко входу. Корсаков был совершенно не похож на Влада, несмотря на то, что тоже в каком-то смысле преследовал меня. Он не уговаривал меня начать с ним встречаться, и вместе с тем его глаза обещали так много, что я каждый раз на мгновение теряла собственную личность. А когда он случайно дотрагивался до меня, по коже ползли огненные всполохи, будто по венам вместо крови текло чистое электричество мощностью в пару тысяч киловатт. Рядом с Егором дыхание учащалось, а сердце неслось бешеным галопом, словно соревнуясь с лёгкими по количеству сокращений.
А тот поцелуй на лестнице... Странно, что моё сердце в тот момент не разорвало грудную клетку и не выскочило прямо на ступеньки танцевать сальсу — таких эмоций я ещё не получала; и, хотя целовалась я не впервые, это был первый подобный поцелуй в моей жизни — искромётный и абсолютно нереальный. И с каждым днём я думала о нём всё больше.
Правда, кое-что меня всё же смущало: иногда у Егора был такой взгляд, будто он вот-вот потеряет тормоза и начнёт сносить головы — в прямом смысле этого слова. Каждый раз, когда я натыкалась на парня в таком состоянии, в горле пересыхало, и хотелось бежать без оглядки.

Не хотела бы я перейти ему дорогу.
Неосознанно прикладываю пальцы к губам, в очередной раз вспоминая наш поцелуй.
Я хотела бы стать для него кем-то другим.
А ещё мне очень хотелось повторения.
От подобной мысли щёки загорели огнём, словно я только что призналась в своём желании во всеуслышание. Осмотревшись по сторонам, я двинулась было в сторону своего факультета, когда за спиной раздался знакомый голос.
— Бежишь от кого-то? — вкрадчиво и спокойно спросил Егор, и я поворачиваю голову на звук его голоса.
Его лицо оказывается неожиданно близко; так близко, что я замечаю дикий предвкушающий блеск в его бездонных глазах.
В этих сводящих с ума глазах цвета песчаного дна, из-за которых все мои мысли растворились где-то у основания черепа.
Чёрт.
Мне приходится хорошенько тряхнуть головой и отвернуться, чтобы заново начать соображать хотя бы приблизительно адекватно.
— Вовсе нет, с чего ты взял?
Я хотела произнести это максимально безразлично, но дрожь в голосе с головой выдала моё внутреннее волнение, заставив Егора ухмыльнутся.
— Так оглядываются по сторонам, когда ищут кого-то или скрываются, — со знанием дела возражает парень. — Так какой вариант у тебя?
Приходится пару секунд размышлять над ответом: первый вариант поставит меня в неловкое положение, показав тем самым мой интерес к его персоне; второй вариант выставит меня слабой в его глазах, утвердив в мыслях о том, что я не в состоянии противостоять его возможному интересу ко мне.
— Мне кажется, что бы я сейчас ни ответила, у меня всё равно будут проблемы, — бурчу в ответ и продолжаю движение в сторону своего факультета.
Егор не отстаёт ни на шаг, и когда я, не сумев перебороть любопытство, смотрю в его лицо, то замечаю улыбку — невероятно открытую и совершенно мальчишескую. Если бы я была эгоцентричной особой, уверенной в собственной неотразимости, я бы сказала, что парень влюблён в меня.
Но я была совершенно другой, и мозг работал по-другому, поэтому я остановилась на том, что его просто позабавили мои умозаключения.
И я бы осталась при своём мнении, если бы его рука неожиданно не обвила бы мою талию, притянув к своему хозяину и заставив меня замереть на месте.
— Знаешь, проблемы будут тебе обеспечены, даже если ты вообще промолчишь, — заявляет парень с плотоядной улыбкой, от которой у меня спотыкается сердце.
Прежде чем я успеваю среагировать, Егор воплощает в жизнь моё желание — склоняет ко мне голову и накрывает мои губы своими. Этот поцелуй отличается от предыдущего своей нежностью, хотя по шкале крышесносности оказывается не менее сильным. Его мягкие настойчивые губы совершенно порабощают мою собственную волю, заставляя беспрекословно подчиняться, хотя я даже не помышляла о сопротивлении. Как раз наоборот — я тянусь к Егору каждой клеточкой своего тела, искренне отвечая на поцелуй, который, кажется, грозился спалить меня дотла.
— Тебе никуда от меня не деться, красавица, — рвано выдыхает он в мои губы.
Отпускает так же резко, как и обнял, и оставляет меня один на один с моей растерянностью и полнейшим хаосом мыслей.
Теперь уже на ватных ногах свой факультет, а сердце предательски жаждет следующей встречи с Егором.
Неужели я всё-таки ему хоть немножечко нравлюсь?
Из таких размышлений меня вытаскивает звук пришедшего на телефон сообщения от папы.
«Привет, ребёнок. После учёбы дуй сразу домой — есть вариант по твоему трудоустройству».
Только нечеловеческими усилиями мне удаётся сдержать восторженный вопль и не запрыгать от радости прямо посреди коридора. О моём желании стать независимой знали все члены семьи, но возможность трудоустроиться никак не представлялась: то работа находилась в области, то рабочее время приходилось на ночь, а подрабатывать официанткой родители мне категорически запретили.

Четыре пары пролетели как в тумане — то за мыслями о Егоре, то о работе — и мне очень хотелось верить, что в моей жизни наконец-то наступила светлая полоса. Как я ни гнала от себя подобные мысли, в голове всё равно мелькали картинки нашей с Егором свадьбы. Это было чересчур наивно и по-детски — полагать, что он когда-либо будет питать ко мне такие высокие чувства, потому что Марина поделилась со мной и информацией о его репутации, но девичья душа настолько мечтательная по своей натуре, что в итоге к концу учебного дня я уже видела нас в окружении внуков.
После пар я сломя голову неслась на парковку, не замечая ничего и никого вокруг, а на губах играла донельзя дурацкая улыбка, которую никак не получалось согнать. А когда врезалась в стену, которая оказалась тем, кто весь день не покидал моих мыслей, чуть не упала, но сильные руки надёжно поддержали.
— Хорошее настроение? — игриво спросил Егор, и у меня от его соблазнительной улыбки начал тормозить мыслительный процесс.
— Угу, — только и смогла промычать я.
Не знаю, чем бы закончились наши гляделки, если бы из омута колдовских глаз Егора меня не вытащил звук сообщения.
«Где тебя носит?» — Даже по буквам я видела, как сестра пышет нетерпением.
«Уже еду», — быстро набираю в ответ, выворачиваясь из рук Корсакова.
Делаю пару шагов и застываю на месте; моё хорошее настроение дарит крылья за спиной, и я решаюсь сделать то, чего никогда не позволила бы себе при других обстоятельствах — резко разворачиваюсь, подхожу к Егору и оставляю на его губах короткий, но чувственный поцелуй. Отрываюсь, не переставая улыбаться ошарашенному парню, и вприпрыжку мчусь к своей машине — ну а что, не всё ж ему можно делать такое.
На весь салон поёт «Lana Del Rey — Summertime Sadness», и меня эта песня заряжает ещё большим позитивом, если такое возможно.
Сегодня мои ноги едва касаются земли — настолько окрылённой я себя чувствую; Яна встречает меня чуть ли не в подъезде, слегка подпрыгивая от нетерпения, как будто это её, а не меня устраивают на первую в жизни работу.
— Ну, что за работа? — вместо приветствия прямо с порога спрашиваю я.
Родители переглядываются и усмехаются.
— Ты помнишь моего друга по армии, Демьяна Стрельцова? — спрашивает отец, и я киваю. — Он сейчас работает начальником миграционной службы; в одном из отделов освободилось место, не хочешь попробовать?
Мои брови удивлённо взлетают вверх: последний раз мы с дядей Димой, как я его называла, виделись, когда мне было четыре — они с отцом и парочкой товарищей по роте встречались у нас дома. Тот вечер я запомнила смутно, кроме одного момента: дядя Дима возился со мной, пока товарищи выпивали и вспоминали былые деньки. Помнится, Яна тогда была у бабушки — она очень болела, а родители не могли присматривать за ней.
— И чья это была идея? — всё так же удивлённо спрашиваю.
— Его, — коротко отвечает отец.
— Вот это да... Не думала, что по прошествии стольких лет он обо мне помнит.
Отец бросает странный взгляд на мать.
— Мы сегодня утром столкнулись возле налоговой; разговорились, и твоя мать пожаловалась, что тебе очень трудно найти работу, вот Демьян и предложил.
Мне всё равно малопонятно, почему его так заботит моя судьба, но отказываться от такой возможности не стала.
Отец даёт мне адрес, потому что, хоть мне и двадцать два, я до сих пор плохо знаю родной город.
Короче, «2gis» мне в помощь.
Я доезжаю до нужной организации за полчаса, здороваюсь с охранником, уточняю направление и поднимаюсь на второй этаж. Торможу перед железной дверью с кодовым замком и среди всех кнопочек нахожу ту, под которой приклеена надпись «Стрельцов». Нажимаю чуть дрожащим пальцем; буквально тут же слышу характерный писк и попадаю в ещё один коридор в форме буквы «Г» с четырьмя дверьми.
Та, что нужна мне, находится за поворотом у самого окна. Прокашливаюсь и неуверенно стучусь.
— Войдите, — слышу уверенный голос.
В кабинете застаю сразу двух человек, один из которых точно дядя Дима, или Демьян Тимофеевич Стрельцов, как гласила табличка возле двери, а второй — расфуфыренная донельзя брюнетка, которая чуть ли не ложится поперёк его стола, светя итак чересчур откровенным декольте. Впрочем, краем сознания отмечаю, что Стрельцов оставляет без внимания все её попытки соблазнения.

— Присядьте пока, — бросает на меня мимолётный взгляд и кивает в сторону стула в противоположном углу.
От прохлады тона его голоса меня бросает в дрожь, и почему-то начинаю сомневаться, что он захочет взять меня в свой штат.
Может, папа что-то напутал?
Вот мужчина подписывает какие-то документы, и брюнетка с явной неохотой отстраняется от него. Она почти доходит до двери походкой от бедра, когда он окликает её.
— Виктория Владимировна. — Девушка радостно оборачивается, но слышит совсем не то, на что надеялась. — Я понимаю, что вы — привлекательная молодая женщина, но если вы позволите себе ещё хоть раз появиться в управлении в таком виде, я попрошу вас написать заявление по собственному. Это понятно?
С лица девушки сходят все краски, потому что хоть Стрельцов и говорил спокойно, от его интонации хотелось бежать без оглядки и зарыться где-нибудь поглубже. Поэтому девушка надрывно кивает и поспешно скрывается за дверью. Вдохнув поглубже, перевожу взгляд на мужчину, который устало потирает глаза; в этот момент мне почему-то становится его жаль.
— Демьян Тимофеевич, если я не вовремя, я могу заглянуть попозже, — робко нарушаю тишину.
Словно вспомнив, что в кабинете он не один, Стрельцов вскидывает голову, и его лицо озаряет... улыбка.
— Нет, Олечка, ты приехала как нельзя кстати, — весело отвечает он. От неожиданной перемены его настроения мои брови удивлённо ползут вверх. — И какой я тебе Демьян Тимофеевич? Помнится, раньше ты звала меня дядей Димой.
Открываю рот и тут же захлопываю его обратно, забыв, что хотела сказать — до меня только сейчас доходит, что холоден он со мной был только из-за «свидетеля».
— Разве так можно? — вспоминаю наконец, как владеть языком.
Мужчина усмехается и бодро вскакивает на ноги; пока он закатывает рукава рубашки, я получаю возможность хорошенько его рассмотреть. Несмотря на то, что они с отцом были ровесниками, дядя Дима выглядел не старше тридцати пяти, хотя на самом деле был на целую десятку старше — даже одежда не могла скрыть его мускулистое тело, которое явно не понаслышке было знакомо с тренажёрным залом. И редкая седина на его густых тёмных волосах ни капельки не портила внешности; наоборот, я прекрасно понимала брюнетку, которая их кожи вон лезла, стараясь привлечь его внимание. Тёмно-синие глаза гипнотизировали, приглашая окунуться в них с головой без спасательного круга, а ямочки на щеках, когда он улыбался, притягивали взгляд и в буквальном смысле слова сводили с ума.
А когда он закатал рукава, и моему взору предстали сильные мужские руки, покрытые сеткой вен, я была близка к тому, чтобы потерять сознание, потому что такие мужские руки — мой фетиш.
— Я качал тебя на руках, хотя ты вряд ли это помнишь, так что очень даже можно, и на «ты» — к папе же ты не обращаешься по имени-отчеству? Это при подчинённых надо соблюдать правила приличия, а сейчас тут кроме нас нет никого.
Вот это-то и волновало меня больше всего. Я словно видела двух разных человек, учитывая, как Демьян разговаривал с брюнеткой и как сейчас разговаривает со мной, хотя я мало чем отличаюсь от той несчастной девушки.
Разве что на стол не ложусь.
— Вам очень подходит это имя, — ляпаю, не подумав, и зажимаю рот рукой.
Но дядя Дима лишь ещё шире улыбается, и я замечаю лучики морщинок, разбегающихся от уголков его глаз, которые смягчают и так достаточно тёплый взгляд.
— И почему же?
Боже, ну кто меня за язык тянул? Что он теперь обо мне подумает?
— Ммм... Потому что оно означает «покоряющий», — вновь ляпаю и сдерживаю жгучее желание застонать от неумения держать язык за зубами.
Улыбка мужчины становится какой-то... завораживающей, что ли.
— Так я покоряю, значит... — задумчиво произносит он.
Господи, Озарковская, куда тебя несёт?!

— Ну, в смысле, как руководитель, — пытаюсь оправдаться и смотреть на него только как на друга отца.
Но дядя Дима совершенно не хочет облегчать мне задачу — подходит ближе, заставляя меня чувствовать себя лилипутом; протягивает руку, которую я принимаю на автомате, и тянет вверх.
— А ты выросла, Оля, — уже без тени насмешки произносит он.
Слишком близко. Его лицо слишком близко, чтобы я могла спокойно на него реагировать. По ощущениям очень напоминало то, что я чувствовала рядом с Егором — разве что чуточку слабее.
Я попыталась выбросить все эти мысли из головы — дядя Дима мне в отцы годится, а я смотрю на него, как обычно смотрят влюблённые семнадцатилетние дурочки, разве что слюни не пускаю.
М-да, Оля, очень по-взрослому...
— Папа сказал, у вас есть для меня работа, — на удивление спокойно произношу, хотя внутри полный раздрай.
Демьян вздыхает и выпускает мою ладонь, одновременно отстраняясь настолько, чтобы наваждение схлынуло с меня, позволяя нормально соображать.
— Всё верно, — твёрдо кивает он. — В отделе по гражданству одна из сотрудниц уходит в декрет, и нам нужен кто-то на её место. Если тебя устраивает такой расклад, то я отведу тебя к начальнику отдела.
Машинально прикидываю, что эта работа всего на три года, но для начала было бы неплохо, поэтому уверенно киваю.
Идти рядом с Демьяном — надо признать, что он уже давно перестал быть дядей Димой — было слегка неловко, по крайней мере, для меня. Вот в его движениях не было ни капли скованности, лишь хищная грация; весь путь до нужного отдела я ловила плотоядные взгляды, адресованные Демьяну, и недоумённые — для меня. Но меня это ни капли не задевало: я ведь не собиралась становиться в очередь и сражаться за его внимание.
В отделе по гражданству наше появление производит настоящий фурор: я уже сообразила, что все незамужние — да и замужние тоже — дамы в возрасте от восемнадцати и выше были не прочь стать Демьяну ближе даже на одну ночь, но вот он совершенно спокойно реагировал на такое проявление эмоций. А тут вдруг появляется на глаза в компании какой-то неказистой девчонки, которая, по-видимому, не понимает, какое счастье ей выпало — в общем, такого количества завистливых взглядов я не получала никогда.
— Валерий Борисович, принимайте новую сотрудницу, — воодушевлённо произносит Демьян, как только мы оказываемся в просторном кабинете, где сидят пять моих будущих коллег, и все они... женщины. Между прочим, прожигающие меня неоднозначными взглядами. — Это Ольга, она заменит вашу Наталью.
С губ срывается облегчённый вздох, когда я понимаю, что моим непосредственным начальником будет мужчина. Уж не знаю, почему, но с ними мне всегда общаться много легче.
Валерий Борисович окидывает меня проницательным взглядом, от которого мне становится не по себе, и кивает.
Демьян едва заметно склоняет ко мне голову.
— Зайди ко мне, как освободишься, — еле слышу тихий шёпот.
Также незаметно киваю в ответ, и Демьян оставляет меня один на один с незнакомыми пока мне людьми.
— Ну что, Наталья, — обращается Валерий Борисович к миниатюрной девушке с карамельными волосами в дальнем углу кабинета, одетой в тёмно-зелёное платье. Очевидно, это вместо неё меня берут на должность, учитывая, что живот ей разве что на нос не лезет. — Обучайте свою преемницу всему, что должно.
Голос у моего будущего начальника был слегка суховат и строг, но этот человек всё равно вызывает во мне симпатию — внутреннее чутьё, не иначе.
Наталья смотрит на меня вполне миролюбиво — сразу видно, что к Демьяну она относится совершенно спокойно — и ближайшие несколько часов я трачу на то, чтобы записывать свои обязанности в ежедневник. Их оказывается не так уж много, но от такого количества информации всё равно пухнет голова, и единственное, что я из всего этого потока понимаю — у меня две недели, чтобы научиться тому, что умеет Наташа.
Освобождаюсь я ближе к шести вечера, когда в управлении подходит к концу рабочий день, успев познакомиться со всем коллективом; в итоге из всего отдела мне понравились только двое, не считая самого начальника — Наташа, которая собирается уходить, и Валерия, которая была просто ангелом в свои тридцать два — по-другому её назвать было просто нельзя.

Вставляю наушники, в которых раздаётся песня «Radio Killer — Sunwaves», и уже у самого выхода вспоминаю, что Демьян просил меня зайти. Вздыхаю и лениво плетусь наверх, хотя больше всего мне хочется просто растянуться на полу и полежать в тишине.
Демьян как будто ждёт меня: магнитная дверь открывается практически сразу после нажатия кнопки, а дверь его кабинета и вовсе распахнута настежь.
— Посиди пока на диванчике, — улыбается он, пока я вытаскиваю наушники. — Я подпишу парочку документов и отвезу тебя домой.
Сейчас передо мной вновь другой человек — с печатью вселенской усталости на лице, но не теряющий хорошего настроения.
— Да вы что, я сама доберусь, не нужно делать ради меня крюк!
Я вовсе не поэтому отказываюсь от такого предложения: на самом деле я просто боюсь сделать что-нибудь неадекватное в его присутствии.
Демьян хмурится и тормозит рядом со мной.
Снова слишком близко.
— На улице уже темно, — не терпящим возражений тоном произносит он. — Не хочу, чтобы ты ехала через весь город одна. И, кажется, мы уже договорились, что ты обращается ко мне не на «вы».
Смысла спорить не вижу; благодарно киваю и буквально падаю на мягкий кожаный диванчик; вроде не работала физически, а всё равно чувствую себя выжатым лимоном.
Демьян мельтешит туда-сюда по кабинету, а я, лицезрея его передвижения в течение десяти минут, укладываю голову на подлокотник. Прикрываю глаза всего на минутку... и не замечаю, как засыпаю.
Мне снится сон, такой дивный: кто-то надёжный и сильный берёт меня на руки, убаюкивающе шепча что-то на ухо, и я обнимаю своего рыцаря за плечи — почему-то хочется думать, что это Егор — и прижимаюсь щекой к тёплому плечу. Чувствую его губы на своём виске, и с моих губ самовольно срывается протяжный вздох. Следующее, что помню — меня куда-то сажают и вновь целуют — на этот раз невесомо касаются губами лба.
Не хочу просыпаться. Здесь так легко и спокойно...
— Проснись, красавица, — слышу чей-то мягкий голос и удивлённо распахиваю глаза.
Мы с Демьяном сидим в машине во дворе моего дома; машина работает на холостом ходу, а я непонимающе осматриваюсь вокруг.
— Я что, заснула?
— Не страшно, — улыбается Демьян, а моё сердце странно сбивается с ритма. — Наверно, для одного дня тебе было многовато впечатлений.
Его слова воспринимаю лишь побочно, потому что... Это он нёс меня на руках и целовал, пусть и весьма целомудренно?
Пока я пытаюсь разобраться в происходящем, Демьян берёт мою руку в свою и целует тыльную сторону ладони, отчего мои щёки покрываются густым слоем румянца, а сердце колотится как сумасшедшее.
Боже, да что со мной сегодня такое?
— До завтра, колокольчик, — тихо произносит он, и его голос странно проникает мне прямо под кожу.
— До завтра, Демьян, — зачем-то называю его по имени и выскакиваю на улицу.
Свежий воздух моментально приводит меня в чувство, и я наконец могу выдохнуть. Взгляд мужчины я чувствую на своей спине до тех пор, пока не дохожу до подъезда и не скрываюсь внутри дома. Меня одолевают противоречивые эмоции, и я ловлю себя на мысли, что очень хочу увидеть Егора, чтобы убедиться, что меня не тянет к Демьяну в ЭТОМ САМОМ смысле.
От накатывающего временами волнения я полночи провела как в бреду, то просыпаясь, то засыпая снова. Меня почему-то странно тянуло к Егору — аж руки тряслись мелкой дрожью, хотя раньше я подобного за собой не замечала.
Утро тоже выходит сумбурным — после сна, хоть и местами беспокойного, я решила, что вчерашние поцелуи Демьяна мне попросту померещились. Задумываться о том, что он смотрит на меня не только как на дочь друга, пугала, но ещё больше меня пугало то, что тело недвусмысленно отзывалось на его прикосновения и знаки внимания. Если так пойдёт и дальше, наше пребывание наедине придётся сократить до нуля.
Паркуюсь на территории универа, в то время как мои глаза автоматически стали выискивать в толпе студентов знакомую спину, но парня нигде не видно.
Где его носит, когда он так нужен?
К концу дня мне начинает казаться, что Егор просто издевается надо мной: если раньше он делал всё, чтобы я каждый раз натыкалась на него, то теперь он либо делал вид, что не замечает меня, либо вовсе не попадался на глаза.
Что за двойную игру ты ведёшь, Корсаков? Если таким образом ты стараешься подогреть мой интерес к тебе, то у тебя ничего не выйдет.