III.МОСКВА НЕ ЛЕЧИТ - Между шагом и словом.
Квартира дышала теплом и сигаретным дымом. На подоконнике стояли банки из-под тушёнки, где тлели бычки. Радио шипело где-то в углу, вполголоса играл «Альянс». Пацаны сидели кто где: кто на ковре, кто за столом с колодой карт. Смех, разговоры, хлопки ладонями по столу - обычный вечер.
Турбо сидел у окна, спиной к стене, медленно тянул сигарету и смотрел в никуда. Москва гудела за стеклом ,чужая, холодная, но теперь своя.
- Эй, Турбо, - сказал Вова, наливая себе в стакан, - ты чё как мертвец? Молчишь весь вечер.
Турбо криво усмехнулся:
- Да так... думаю.
Марат, самый младший из всех, не удержался, хихикнул, будто хотел разрядить обстановку:
- Всё о ней, небось, думаешь, да?
В ту же секунду в комнате стало тихо. Даже радио будто стихло.
Турбо поднял взгляд ,медленно, не спеша, как будто проверял, правильно ли услышал. Марат сразу осёкся, побледнел, руки спрятал под стол.
- я не в том смысле, Турбо... - пробормотал он.
Турбо не сказал ни слова, только затянулся, и в этой затяжке было больше угрозы, чем в крике.
Вахит, сидевший сбоку, хмуро нахмурился:
- Марат, лучше просто заткнись.
Марат молча кивнул, глаза в пол.
Вова, старший, сдержанно постучал по столу пальцами, глянул на всех спокойно, но твёрдо:
- Всё, хорош. Мы сюда не за тем приехали. Москва - не Казань, здесь на понтах долго не проживёшь. Он перевёл взгляд на Марата:
- И ты, Маратка, рот на замке держи, пока зубы целы.
Пацаны тихо хмыкнули. Вова налил всем по чуть-чуть, будто закрепляя паузу.
- Давайте без бреда. Мы сюда бизнес делать, не зубы точить, - продолжил он. - Турбо, забей,у малого просто язык вперёд мысли бежит.
Турбо откинулся на спинку стула, докурил сигарету и тихо сказал:
- Бывает. Только пусть не бегает больше.
Он встал, поправил куртку и вышел на балкон. Холодный воздух ударил в лицо. Он достал из внутреннего кармана фотографию - выцветшую, чуть надорванную. На ней - Дина.Осень.Казань.
Москва шумела внизу. Пацаны смеялись в комнате.
А он стоял, глядя в тёмное небо, и думал, что где-то там - тоже горит свет, и, может, она сейчас пьёт свой чай, даже не зная, как близко он снова к ней.
Сигарета догорела до фильтра, а он не замечал. В голове гул. От дыма, от мыслей, от памяти.
Через пару минут он вернулся в комнату, бросил короткое:
- Я выйду.
Вова глянул на него с лёгким пониманием и только кивнул:
- Не пропадай надолго.
***
Москва ночью была чужая, холодная, но красивая. Мокрый асфальт блестел от витрин, трамвай звенел где-то вдали.
Турбо шёл без цели, просто шёл. Так бывало, когда внутри всё клокотало, и нужно было идти, пока не отпустит. Он свернул во двор, потом на другую улицу - и вдруг остановился.Сердце пропустило удар.
Она.
Шла впереди. В длинном пальто, шарф накинут небрежно, волосы темнее, чем раньше, но походка - та же.Спокойная, быстрая, чуть упрямая. Он знал её походку так же, как свой голос.
Дина.
Турбо замер на секунду, будто боялся, что это сон. Но нет ,это была она, настоящая, живая. Он не шелестнул шагом, просто пошёл следом. Не прятался, не подкрадывался, просто шёл за ней. Тихо.
Он смотрел на каждый её жест, каждое движение - как она поправляет сумку, как отбрасывает прядь волос, как чуть опускает голову, когда проходит мимо витрины. Она изменилась. Посерьёзнела. Но в этой сдержанности было то же, что когда-то сводило его с ума : сила и хрупкость, вместе.
У подъезда она остановилась, достала ключи. Секунду постояла, будто чувствовала взгляд, будто знала, что он здесь.
Он хотел позвать.
Сказать хоть слово.
Но горло перехватило.Сколько раз он представлял эту встречу - шумную, с криками, со слезами, с упрёками.А теперь.. тишина.
Она открыла дверь и скрылась внутри.
Он остался стоять. Смотрел на подъезд, как будто мог взглядом удержать её.
И вдруг , впервые за долгое время ,ему стало спокойно.Без злости, без боли.Просто спокойно.
Он выдохнул, опустил голову и тихо сказал сам себе:
- Спасибо. Хоть знаю теперь, где искать.
Потом повернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь.
Шёл по пустой улице, руки в карманах, шаги гулко отдавались в темноте.
И думал: «Не знаю, простит ли. Может, и не должен знать. Но теперь - не отпущу. Ни здесь, ни потом». И впервые за два года в его груди билось не отчаяние, а жизнь.