Глава 32.
- Егор, зачем ты это сделал? - спрашивает мама, наблюдая за тем, как я собираю свои вещи.
- Мам, я не хотел этого, - отвечаю я, устремив глаза за окно, которое выходит на главную площадку.
И сразу же всё моё внимание буквально притягивает Юля, мило улыбающаяся Глебу. Да, Исаев время зря не теряет. Девушка ловко разворачивается на скамейке спиной к парню, и тот зарывается руками в её светлые волосы, начиная заплетать косу.
- Любишь её, да? - рука мамы аккуратно укладывается на моё плечо.
Ладно, мне остаётся надеяться, что она будет счастлива, пусть и не со мной.
Остаётся скучать по ней.
Сам эту кашу заварил, сам и буду разгребать.
"Моя дочь свято верит в твою невиновность," - вновь раздаётся в моей голове, и я сжимаю край подоконника, наблюдая за тем, как она тянется к Глебу, чтобы поцеловать в щёку.
"Просто не подходи ко мне больше, хорошо?" - её слова не по моей воле воспроизводятся в моей голове.
Ощущение, будто я живу в ужастике, где играю роль главного героя, который сходит с ума.
Я люблю её.
"Да, я люблю тебя, но, надеюсь, что скоро это пройдёт," - она оборачивается в сторону окна и сразу отворачивается, видимо, заметив меня.
"Так будет лучше, Егор," - я осторожно надавливаю пальцами на виски, из-за того что моя голова начинает гудеть.
Все эти фразы буквально врываются в мозг.
Терять её действительно больно.
- Сынок, нам пора, - произносит мама.
Взяв спортивную сумку, я выхожу из комнаты, а следом направляюсь к выходу из здания. Папа разговаривает с Еленой и Вадимом Александровичем. Юля хохочет с Наташей и Ксюшей, но сквозь этот смех слышно, что ей больно.
Говорят, те, кто много смеются днём, много плачут ночью. Возможно, это временная характеристика Бестужевой.
- Как Полина? - спрашиваю я, вырывая маму из потока мыслей.
Она застыла на месте, практически не моргая, наблюдая за ребятами.
Осознание того, что я скучаю по старшей сестре, пришло совсем внезапно, будто кто-то щёлкнул пальцами и такой, мол, Егор, а ты в курсе, что скучаешь по своей сестре?
- Нормально, про тебя спрашивала, - отвечает мама дрожащим голосом, и понимаю, что она сейчас может заплакать.
Интересно, какого родителям узнать, что их ребёнок совершил преступление?
- Помнишь, как я разорвал её альбом с фотографиями за то, что она выключили мультики? - я улыбаюсь, хотя на глаза накатываются слёзы.
Видимо, мама сейчас ощущает такие же чувства, что и мои глаза.
- Помню, мой мальчик, помню, - мама обнимает меня.
Вадим Александрович подходит к воротам лагеря вместе с Еленой и папой.
Один из полицейских жестом показывает мне вытянуть руки, что я и делаю. На моих руках застёгиваются наручники.
Это низко.
Это мерзко.
Это гадко.
Оборачиваюсь, чтобы ещё раз посмотреть на Юлю, но тут же жалею об этом.
Вместо смеха на показ она теперь резко взмахивает руками вверх, что-то эмоционально произнося. Наташа что-то говорит ей, но Бестужева, словно озверев, вытаскивает из своих шортов телефон и швыряет его на асфальт. Ртом она делает глубокий вдох, а её глаза уже краснеют, не сдерживая спрятанных слёз.
- Это называется истерика, Булаткин, - доносится назойливый голос отца девушки.
- Вадим, она же у тебя нервами крепкая, а то... ну, знаешь, подростки любят суицидом увлекаться, - утверждает и спрашивает одновременно Булаткин-старший, обращаясь к полицейскому.
- Она у меня нервами крепче, чем твой сын. Но вот то, как он смог расшатать её, меня поражает, - Бестужев смотрит на свою дочь, которая теперь упала на колени, закрыв лицо руками.
Глеб аккуратно кладёт руку на её плечо и протягивает стакан с водой. Дрожащей рукой она берёт его в руки и делает несколько глотков, после чего, оставив стеклянный сосуд на скамейке, обнимает парня. Ни Ксюшу, ни Наташу, а именно Глеба. Почему?
Миронова еле заметно качает головой, смотря на меня, будто подавая какой-то знак.
- Поехали, - произносит кто-то из полицейских и меня усаживают в их машину.
Мои глаза неприятно щиплет, и я понимаю, что сейчас разревусь, как девчонка, поэтому закрываю лицо настолько, насколько мне позволяют наручники.
- У неё не истерика, а нервный срыв, - шиплю я сквозь зубы, вручая эти слова отцу Юли.
Он хмуро поворачивается ко мне с переднего сиденья.
- Сам довёл, теперь меня учить будешь? - спрашивает он, вызывая к себе тонну отвращения.
- Отличать истерику от нервного срыва по части вашей дочери, обратитесь к ней, - я вновь закрываю лицо руками.