Эпилог.
Воняет прокуренными стенами и дешёвым одеколоном. За столом — мужик лет сорока пяти, с тяжелой челюстью и прищуром человека, привыкшего давить. Он раскрыл папку, выложил на стол несколько фотографий.
— Семнадцать лет, а уже шлейф за тобой, — сказал он, покачав головой. — Отец твой — странная смерть. Вова Суворов — тоже не без вопросов. А теперь ещё и стрельба на московском складе. Не многовато для девчонки?
Фаина склонила голову, будто рассматривая ногти.
— Ты сам сказал: «странная», «вопросы». Ну вот и отвечай на них сам. При чём тут я?
Следак хлопнул ладонью по папке.
— Тут, Мурка, всё по тебе пляшет. Сядешь лет на двадцать — и спасибо скажешь, что не пожизненно.
Фая ухмыльнулась.
— Ага. Только по закону я несовершеннолетняя. Сколько там максимум? Десятка? Ты блефуешь, дядя.
Он прищурился, потянулся за сигаретой.
— Думаешь, умная? Думаешь, дружки твои тебя не сдали? Так и ты давай, как в известной песне про Мурку. А твои уже песни поют в соседних кабинетах.
— Пусть поют, — резко бросила она. — Только я не хор, я молчу.
Он затянулся, выпустил дым ей в лицо.
— Значит, на складе тебя не было?
— Я что, в Москве живу? — Фаина усмехнулась. — На карту посмотри, Казань где.
Следак щёлкнул пеплом, наклонился ближе.
— Я тебя всё равно дожму. Слишком наглая.
Она откинулась на спинку стула, будто ей скучно.
— Ну-ну. Дожми.
Дверь со скрипом открылась, и конвойный тронул Фаину за плечо:
— На выход.
Она встала, бросив последнюю ухмылку следаку:
— В следующий раз придумай что поумнее.
В коридоре было душно. Запах линолеума, побелки и милицейской формы. У стены стоял мужчина в дорогом пальто, с аккуратным портфелем. Лысина блестела под лампой, глаза — холодные, внимательные.
— Котова Фаина? — уточнил он.
Фая прищурилась.
— А ты кто?
— Ваш адвокат. — Он достал удостоверение, мельком показал. — Меня наняли.
Она усмехнулась:
— Кто ж такой щедрый?
Адвокат чуть заметно улыбнулся уголком губ:
— У вас будет свидание. Скоро сами всё узнаете.
Конвойный поторопил её дальше по коридору. Но Фая, оглянувшись, заметила, как адвокат жестом попросил охранника секунду, — и в этот момент их взгляды встретились. Там, в холодной уверенности его глаз, чувствовалась чужая рука, которая держала всё под контролем.
Фаину завели в тесную комнату с мутным стеклом посередине. Стул скрипнул, когда она уселась. На стекле уже лежала телефонная трубка.
Она взяла её неохотно, машинально.
За стеклом показалась женщина. Худощавая, бледная, волосы в беспорядке, но взгляд — острый, жёсткий. На ней было пальто, слишком дорогое. То самое.
Фаина прищурилась:
— Че те надо, Финка?
Женщина села напротив, тоже взяла трубку.
— Тебя называют Мурка, верно?
— Зови как хочешь. — Фая откинулась на спинку стула.
Женщина чуть усмехнулась.
— Я твоя мать.
Фаина рассмеялась. Смех вышел короткий, колкий:
— Да ладно. Мама у меня пропала лет десять назад. Ты слишком поздно решила вернуться.
— Я пропала, чтобы ты выжила, — холодно ответила та. — Если бы я осталась, ты бы не дожила и до этих стен.
Фая стиснула зубы, в глазах мелькнула злость.
— Ага. А теперь, значит, вернулась, когда я в клетке? Красиво.
Матрёшка выпрямилась, положив ладонь на стекло, но не касаясь.
— Я наняла адвоката. Ты не понимаешь, насколько ты глубоко увязла. Эти люди, с которыми ты связалась... они сильнее, чем твой «Универсам».
— Универсам — это мои, — резко перебила Фая. — А ты... ты кто вообще? Москвичка? Ореховская кукла?
Холодная тень легла на лицо Матрёшки.
— Я — твоя кровь. Тебе это нравится или нет, но мы с тобой одинаковые.
Фаина прижала трубку к уху, голос её сорвался на шёпот:
— Нет. Я не ты. Я не бегаю.
Пауза. Их взгляды встретились через стекло — одинаково тёмные, упрямые.
Матрёшка тихо сказала:
— Тебе грозит срок. И большой. Ты несовершеннолетняя, но если они пришьют участие в перестрелке — сядешь. Я помогу. Но слушаться придётся меня.
Фая прищурилась, откинулась назад.
— Я никого не слушаюсь. Даже тебя.
Она положила трубку, так и не попрощавшись, и стул резко заскрипел, когда её увели обратно.
Матрёшка осталась сидеть, сжав трубку до белых костяшек пальцев. Лёд во взгляде держался, но в уголках глаз дрогнуло что-то похожее на боль.
Фаину вывели из «воронка» вместе с другими девчонками. Железная дверь хлопнула за спиной, и воздух сразу стал другим — влажным, тяжёлым, с запахом известки и старой пыли. На входе встали две тётки в серых халатах. Осмотр быстрый, грубый — будто не люди, а мешки с тряпьём.
— Лицом к стене! Руки выше! — приказали.
Фая сжала зубы, но подчинилась. Воспитательница рывком развязала её рюкзак, перевернула прямо на бетонный пол. Шмотки, книжка в мягкой обложке, пачка сигарет.
— Курить рано будешь, — хмыкнула вторая, отбрасывая в сторону.
Фая молчала. Ни слова, ни взгляда лишнего. Внутри всё клокотало, но снаружи — камень.
После осмотра их повели в барак. Коридоры пахли кашей и дешёвым мылом. Стены в выцветших плакатах: «Труд — путь к исправлению». Кто-то хихикнул, кто-то плёлся молча.
В бараке, на втором этаже двухъярусных коек, сидела кучка девчонок постарше. Татуировки, резкие глаза. Они сразу поднялись, оценивающе.
— Новенькая, — протянула одна, криво усмехнувшись. — Смотри, какая смелая. Даже не дрожит.
Фая скрестила руки на груди, уставилась прямо. Молчала.
— Как звать-то? — спросила вторая, приближаясь.
— Мурка, — ответила она.
По бараку прокатился смешок, но тут же стих. Старшая — худощавая, с короткими волосами — посмотрела внимательнее, прищурилась.
— Котова? — спросила она тихо.
Фая едва заметно кивнула.
И тут всё изменилось. Девчонки переглянулись, та, что была ближе всех, отступила на шаг. Взгляд стал уважительным, почти настороженным.
— Передавали... ты под крышей.
— Чья крыша? — резко бросила Фая.
— Бибика, — прозвучало в ответ.
В бараке стало тихо. Даже самые дерзкие опустили глаза. Имя вора в законе здесь весило больше, чем все угрозы воспитательниц вместе взятые.
Фая села на нижнюю койку, бросила взгляд в окно с решёткой. Внутри всё было холодно, но на губах мелькнула тень усмешки: здесь его имя её держало.
«Надя, сестрёнка.
Не знаю, дойдёт ли это письмо сразу или его будут вертеть в руках, читать чужие глаза, а потом только твои. Но я всё равно пишу — потому что молчать тяжелее.
Ты, наверное, хочешь спросить: зачем? Как так получилось? Но ответа простого нет. Я шла по дороге, где вместо асфальта — стекло. И каждый шаг резал.
Ты всегда была другой: чистой, светлой. И я... всегда была противоположностью. Но знаешь, Надь, мы с тобой похожи больше, чем думаем. Я ведь тоже умею любить, только по-своему. И когда у меня всё рушилось, я держалась за злость, потому что иначе — сгорела бы.
Я убила. Да, ты это знала и без письма. И теперь я здесь. Но это не признание, не исповедь. Это просто констатация, чтобы ты не строила иллюзий обо мне.
Финка призналась, что наша мама. Но она мне никто, Надь. Ты моя последняя родственница.
Скоро у меня будет срок. Какой — пока не знаю. Адвокат сказал, что я несовершеннолетняя, что есть шанс. Но, Надя, даже если мне скостят — это всё равно годы.
Мне часто снится Турбо, я его не уберегла. Наденька, я впервые к кому-то ощутила такое как к нему. И потеряла сразу же.
Ты только не забывай меня. Иногда думай, что где-то твоя Мурка сидит под колючкой и смотрит на небо через решётку. И это будет держать.
Обнимаю тебя крепко.
Фая.»