Глава 22.
Неделя прошла с похорон Кащея. Адидас не выглядел скорбящим, скорее наоборот. Его улыбка освещала весь подвал — мужчина ликовал. Ведь теперь, по иерархии, он стал официальным лидером «Универсама».
Качалка уже не горела жизнью как раньше, хотя пацаны и продолжали тренироваться. Фая сидела на диване, рядом с ней — Марат. Котова искоса поглядывала на парня, замечая, что ему тоже не особо нравится новый стиль жизни группы. Но против брата пойти он не мог.
Турбо стоял в спарринге с Зимой, но умом находился далеко не на ринге. Часто посматривал на Мурку, которая сегодня была особенно красивой.
Бой продолжался, и Турбо даже уклонялся от ударов, пока Фая так красиво не улыбнулась. Ведьма! В нос прилетел кулак, и кровь хлынула струёй.
— Зима, ты охуел? — спросил Валера, держась за нос.
— Сам ты охуел, следи за руками, — усмехнулся Зима, вытирая пот.
Турбо хотел было накинуться, но Адидас, зашедший с довольной ухмылкой, лениво бросил:
— Успокойтесь. «Универсам» не для того, чтобы вы тут сопли размазывали.
Его голос не оставлял выбора — парни замолчали. Но в тишине все чувствовали: «золотое время» кончилось.
Турбо, держась за нос, перелез через ринг и подошёл к Фае.
— Залатаешь? — шёпотом спросил он, нежно смотря на девушку.
— Лильку попроси, — не смогла промолчать Котова, но уже доставала вату.
Турбо разместился рядом, сгоняя Марата.
Нежные руки Белой помогали лучше бинтов и таблеток.
Закончив, она ненадолго задержала пальцы на его лице, смущённо улыбаясь.
— Иди помой руки, Валер.
Откинулась на спинку дивана. Котова со всем презрением оглядела Адидаса и закурила сигарету. Закрыла глаза и сделала длинную затяжку. Выдохнув дым прямо в помещении, уже хотела затянуться повторно, как почувствовала, что сигарета пропала.
Девушка открыла глаза и увидела, что Вова затянулся её сигаретой.
— А ты, Адидас, рамсы не попутал? — кинула белобрысая, поднимаясь с дивана.
В качалке сразу стало тихо. Даже Зима замер, не вытирая кровь с подбородка, и уставился на Котову. Никто раньше так прямо на Адидаса не кидался — тем более баба.
Вова ухмыльнулся, выпустил дым сквозь зубы и, щурясь, посмотрел на Мурку:
— Ты чё, Белая, смелая сильно? Или думаешь, что с Кащеем вместе закопали?
Фая шагнула ближе, не опуская взгляда.
— Думаю, что с тобой рано или поздно точно закопают.
По подвалу пронеслось нервное хихиканье, кто-то кашлянул. Зима резко перестал улыбаться — слишком уж опасно было смотреть, как девчонка шпыняет нового пахана.
Адидас, напротив, не сорвался. Он сделал ещё одну затяжку, после чего протянул окурок Котовой.
— Держи. Я люблю, когда у меня в стае зубы показывают. Но помни: собака, что кусает хозяина, долго не бегает.
Фая взяла сигарету, не сводя с него глаз.
— Я не собака. И хозяев у меня не было.
Она затянулась и вернулась на диван, будто ничего не случилось. Парни перешёптывались — то ли восхищение, то ли тревога, но ясно было одно: напряжение в подвале можно было резать ножом.
Адидас усмехнулся, махнул рукой:
— Ладно, тренируйтесь. Вечером разговор будет. Всем быть.
Он ушёл в кабинет, хлопнув дверью.
Зима первым нарушил молчание:
— Мурка, ты, бля, безбашенная.
Фая лишь скривила губы в ухмылке. Турбо смотрел на неё так, будто хотел одновременно прибить и расцеловать.
Сергей Савин отправился на склад Перваков — там его уже ждали Бибик и приезжий вор Абрамов Георгий, по погремухе Джеко.
Спирт шагал неторопливо, в пальто и шапке, больше похожий на преподавателя кафедры, чем на человека, что убирает за убийцами. И хоть сам он к касте блатных не относился, вес имел немалый. Его уважали и опасались: Савин был тем, кто превращал кровавую бойню в чистый подъезд, а мокрую кухню — в бытовую аварию.
— Эх, Сергей, — встречая его, усмехнулся Бибик. — Ты бы лучше хирургил, чем нас от мусоров прятал.
— Я и хирургию делаю, — холодно отозвался Савин, поправив очки. — Только пациенты у меня давно неживые.
Стерильности он научился ещё в институте, когда мечтал спасать жизни. Но судьба повернула иначе — теперь он спасал свободу других. И для многих это ценилось не меньше.
Прошёл в помещение, увидел немолодого мужчину: седой, почти лысый и в новой кожанке.
— Час в радость, Джеко, — кинул Спирт, садясь на кресло.
Джеко поднял глаза на Савина, осмотрел, а затем радостно ответил:
— Спирт, ты как всегда тихий и загадочный! — Авторитет первым протянул руку, Сергей пожал в ответ.
Бибик вернулся с улицы, уселся на диван.
— Ты по делу или выпить пришёл? — спросил Батров.
Савин откинулся на спинку старого кресла, судя по всему, вытянутого из «Волги».
— По делу, — начал он, — по делу Кащея.
Джеко кивнул подбородком, а затем сказал:
— Приходили к нам уже из-за Живучего, — мужчина провёл рукой по щетине.
— Адидас приходил? — насторожился Савин.
— Этой роже автоматной похуй, приходила девка, — Бибик улыбнулся, — видно, что у Кащея училась.
Джеко крякнул, усмехнулся в усы:
— Характер — что у мужика. Глаза холодные. Я б сказал: из неё бы толковый «решала» вышел, если не свернёт куда не надо.
— Мурка, значит... — пробубнел Спирт. — И что говорит?
Савин всмотрелся в Бибика, потом в Джеко. В комнате повисла короткая пауза — тяжёлая, как кусок металла на весах.
— Готова за Кащея мстить, — наконец-то сказал Джеко. — Говорит, что уже убивала, не пиздит?
Савин положил ладонь на стол, сдержанно постукивая пальцами. В его глазах мелькнуло то, что обычно остаётся за кадром: расчёт и осторожность.
— Убила отца, — он поправил очки, — убила с жестокостью. Я такого давно не видел.
— Значит, фактически у нас в городе появилась новая переменная, — тихо сказал Абрамович. — Девка, которая может поднять парней. Или тупо подставить всех. Нам нужно понять, кто её крутит и кто от этого выигрывает.
Савин кивнул, а Бибик почти лениво начал:
— Никто её не крутит, под Кащеем ходила. Он ей за отца был, а Мурка всю грязную работу, — мужчина помолчал. — Думаю, девка действительно хочет разобраться с крысой.
— А мамку ей не жалко? — невзначай спросил Джеко, — или она как Костлявый, мамку не уважает?
Савин загадочно усмехнулся, подумал, а затем сказал:
— Мамку не знает, сестра воспитывала, — мужчина внимательно осмотрел присутствующих, — она Финки дочка.
Джеко вскинул глаза, теперь уже внимательно, с интересом, без привычного равнодушия.
— Финка... — хмыкнул. — Значит, в мать пошла.
Бибик отвёл взгляд, будто боялся, что сейчас из-за этого имени начнутся новые разборы:
— Девка знает, кто её мать?
— Не знает.
Фая сидела на подоконнике в тёмном подъезде, коленом подпирая локоть, а в пальцах — бычок, который никак не хотел догореть. Ветер гонял по лестничной клетке пыль и обрывки газет, от которых тянуло тоской и каким-то холодом.
Она знала, что сейчас в городе её имя крутится по чужим ртам. Кто-то шепчет, кто-то ржёт, а кто-то точит зуб. И эта тишина вокруг только усиливала ощущение, что она уже не просто «Фая Котова» — теперь это Мурка, прозвище, прилипшее к ней так, будто его вырезали ножом на коже.
Из тьмы вышел Турбо. Тихо, без шума, словно из воздуха собрался.
— Чё ты тут одна? — спросил, и в его голосе не было издёвки, только настороженность.
Фая бросила на него косой взгляд, дёрнула плечом.
— А с кем мне быть? С вашей братвой, которая только ждёт, чтоб меня в грязь уткнуть?
Он не отступил, наоборот, подошёл ближе, так что запах махры и бензина резанул ноздри.
— Они могут пиздеть сколько угодно. Но если полезут — я рядом, — сказал он просто.
Фая прищурилась.
— Ты чё, против своих вставать собрался?
Турбо хмыкнул, как будто сам удивился своим словам.
— Может, и собрался. Ты ж теперь не чужая.
Она хотела огрызнуться, но не получилось — ком в горле встал. И вдруг стало ясно: с этого момента её игра меняется. Где-то там, в тени, старшие крутят её имя, решают, что с ней делать. А здесь, рядом, стоит парень, готовый встать между ней и остальными.
«Запомни: блат — не шум, а тишина. Слово держит крепче ножа. Пацаны идут за тем, кто не ломается. А ломаный — всегда крыса».