Глава 4.
Фая очнулась в своей квартире, буквально лежа на полу в коридоре. Её рука была перевязана старым платком, а голова просто раскалывалась от боли. Пытаясь встать, девушка уронила всю одежду со старой вешалки — в глазах двоилось. Наконец, поднявшись, она прошла в грязную ванную. В разбитом зеркале девчонка увидела живой труп: синяки под глазами, словно она не спала пару лет, запутанные белоснежные волосы и куртка, вымазанная в крови.
Воспоминания нахлынули резко — она всё помнила.
Отец.
И странный Турбо, который, судя по всему, приволок её домой и выкинул, как непослушную собаку.
Хотя б руку перевязал — и на том спасибо.
Белобрысая скинула окровавленную куртку и одежду, залезла в побитую чугунную ванну. Открыв кран — чудом не отломав его, — Фая умылась холодной водой. Горячей не было.
Вода смывала грязь, но не могла смыть мысли. Котова думала об отце, об ужасном Турбо и, внезапно, о Кащее. Уже пару дней Фая не вспоминала про своего защитника, но когда воспоминания всплывали, на душе становилось тепло.
В холодильнике ничего не оказалось — лишь полупустой пузырь «Русской», видимо, отец не допил. Девочкой было принято решение отправиться в магазин. Вот только денег у неё не было совсем. Натянув заляпанную куртку, она выдвинулась из дома.
Утренняя Казань не казалась такой страшной, а фасады домов — такими убогими. Многие только направлялись на работу, а значит, продавцы в местном «Универсаме» были ещё сонные, как мухи.
Войдя в магазин, девка сразу кинула взгляд на прилавок со свежим хлебом. Живот предательски заурчал, и она резко кинулась к мучному, схватив две буханки сразу. Продавщица, только что вышедшая из каморки, закричала:
— Полиция! Ловите воровку! — заголосила она.
Фая вылетела из магазина, как чёрт из табакерки, прижав к груди хлеб. Сзади слышался топот, но она неслась, не оборачиваясь. Два поворота, узкий дворик, металлический забор — и она уже перелезает через покосившиеся трубы, будто делала так всю жизнь.
Когда замедлила шаг, поняла, что дышит хрипло. Рука ныла — платок пропитался кровью. В животе скручивало от голода, но одна из буханок была уже наполовину съедена прямо на ходу.
Сзади раздался крик милиционера — и Котова поняла: не время зализывать раны. Она рванула к старым складам, где на глаза ей попался спуск куда-то. Тяжёлая дверь не сразу поддалась, но всё-таки помогла девочке остаться незамеченной.
За дверью оказались ступеньки, ведущие вниз. Крепко ухватившись за оставшуюся буханку хлеба, девушка начала спускаться, слыша весёлые возгласы. Она ступала уверенно, совершенно не боясь. Хотя что-то в груди трепетало.
Подвал оказался душным. Пахло потом, железом и табаком. Освещение — редкие лампы под потолком, некоторые мигали. Всё пространство было завалено железом: самодельные скамьи, гантели, блины, стойки. Между всем этим ходили парни — накачанные, в спортивках. Кто-то в майке, кто-то с голым торсом. Один бил по груше, двое тянули штангу, кто-то дымил «Примой» и орал:
— Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе видна...
Фая встала в проходе, держась одной рукой за стену. С неё капала вода и кровь. В другой руке — хлеб. И вся она — как в мыльном сне.
— Чё это за баба? — один из пацанов выпрямился с блинами на штанге. — Ты чё сюда приперлась?
— Я тебе не баба, — с отдышкой выдавила белобрысая.
Пацан подошёл ближе — от него разило потом.
— То есть, ты пришла на чужую территорию — и ещё огрызаешься? — он возвысился над гостьей.
Вдруг по помещению раздался картавый, отдалённо знакомый голос:
— Токарь, что там у тебя?
Токарь отступил от Фаины и громко ответил:
— Да вот, баба какая-то пришла. И огрызается!
Лысый и картавый перевёл взгляд на девочку. В голове у него всплыло задание от Кащея — эта баба напоминала нужную. Он вальяжно обошёл её, осматривая:
— Девка, а ты где живёшь? — растягивая слова, спросил он.
— В Казани, — ответила Файка. Она узнала этого паренька, а он, кажется, — нет. Они пересекались возле школы, когда эти гопники встречали Андрея.
— Я понял, что не в Москве, — выдохнул лысый. — Адрес скажи.
— Мальчик, я твоего погоняла даже не знаю, а ты уже адрес просишь?
Котова поняла, куда попала. Это была территория «Универсама». Эта качалка — что-то вроде штаба, где они отдыхали и решали вопросы. Несмотря на грязь и вонь, девочке тут нравилось.
— Зима, — картавый протянул руку. Девушка пожала её в ответ.
— Лето, — отшутилась она.
Все вокруг замерли. Кто-то перестал тянуть железо, кто-то застыл, опираясь на лавку. За две минуты эта баба наплела уже с три короба двум пацанам.
— С какой ты улицы? — уже раздражённо спросил Зима.
Вахит Зималетдинов славился хладнокровием. Вывести его из себя почти невозможно. Даже когда он бил фанеры — был спокоен. Но эта девка... кажется, у неё вообще отсутствует инстинкт самосохранения.
— Халезова, — наконец, созналась Котова.
— Ага, значит, ты и есть та самая... — задумчиво протянул Зима, бросая взгляд на остальных. — Кащей велел приглядеть.
— И что, понравилось? — буркнула Фая, всё ещё сжимая хлеб, как щит.
Смех прокатился по залу, но он был странный — нервный, короткий. Как будто никто не знал: можно ли уже?
— Ты пока сядь, Лето, — сказал Зима. — Отдохни. Только рот прикрой, а то с твоим языком тебе тут штангой по башке зарядят — не глядя.
— Ясно, — кивнула она и присела прямо на край скамьи, обняв хлеб, как ребёнка. Было больно, воняло, но ей вдруг стало спокойно.
Один из младших, долговязый с выбитыми зубами, сплюнул и фыркнул:
— С каких пор бабы сюда ходить стали?
Зима даже не повернулся:
— Я что, невнятно сказал? Кащей велел — значит, пусть сидит. А ты, Гром, не забывай, кто тут главный.
Все заткнулись.
Котова сидела, слушала, как стучат гантели, как кто-то хрипит под штангой, как играет магнитофон с хриплой плёнкой. Всё было новым, диким — но будто родным.
Она не знала, зачем сюда пришла. Просто ноги принесли. Но теперь чувствовала: сюда — не просто так. Здесь пахло силой. Опасностью. Жизнью.
А если уж Фая чего-то хотела — так это жить.
Зима подошёл ближе, положил ладонь ей на плечо — жёсткую, как бетон.
— Ты пока побудь тут. Хлеб поешь. А когда Кащей скажет — тогда и посмотрим, кто ты такая на самом деле.
Он ушёл, и снова заиграла песня.
Фая осталась сидеть на краю качалки, под низким потолком, среди железа и пота. И впервые за долгое время почувствовала себя... не одна.
Кащей просил присмотреть...?