Свет. Сын заката

Утро здесь приходило медленно. Волочила из-за горизонта свое тяжелое янтарное платье Заря, лениво потягивалась, пуская первые светлые лучи рассеянно прыгать по заснеженному льду, нырять в сугробы и теряться в их белоснежном пуху. Холод жадно хватался за солнце и довольно рычал, кусая за щеки всех, кто подходил к ледяному озеру, даже сальваров.

Александр остановился у кромки озера и присел. Следы ехид искать было бесполезно: сальвары не властвовали над метелями, а потому ничего не могли сделать с тем, что следы замело, а деревья даже ведьмам не могли ничего толкового сказать: зимой они спали, оставляя мир с его непоседливыми жителями – людьми.

– Здесь они на вас напали?

Федор Аваров уверенно кивнул, он сопровождал Александра по маршруту, которому следовала разведывательная группа дома Селигера перед тем, как попасться ехидам.

– Они застали нас врасплох. Мы нашли несколько их лагерей на юге, думали, что обходим их с другой стороны, но те лагеря были обманкой. На самом деле, ехиды прятались на северном берегу. Мы услышали только пение птицы, я не успел опомниться, как нас схватили.

Солнце вылезло на небо, но тягучие зимние облака спрятали его в теплое одеяло и уговорили еще поспать. Оно светило неохотно, и лес по ту сторону казался черным, обглоданные холодом ветви деревьев пригибались от снега, с одной ветки слетела птица и, громко хлопая крыльями, улетела в сторону другого берега, где стояла покосившаяся церквушка. Она была худой и заброшенной, окруженной кривым утопленным в снегу забором, рядом стоял маленький амбар, и Александру показалась, что его дверь покачивается на петлях. Но видно был плохо, тягучие тени ускользали от розового света снега, цапали дома и прятали их, уговаривая любопытных сальваров подойти ближе.

– Опишите мне эту девушку еще раз, Федор Константинович.

Александр встал и отряхнул руки, но взгляда с церкви не спустил. Он подумал: если ехиды провернули такой трюк с фальшивыми лагерями только для того, чтобы поймать пять сальваров, значит эти сальвары для чего-то им были нужны. Для жертвоприношений их кровь не годится, ехиды ее тоже не пьют – сальваров никто не похищает, а если уж и довелось их поймать, то в живых оставляют, только чтобы пытать и издеваться. Поэтому недавно произошедший случай Александра так заинтересовал: в отличие от других сальваров, которые видели новую Хозяйку озер, Федора и его команду не пытали, более того – и не пытались. Аваров рассказал, что их именно для этого и похитили – чтобы склонить к убийству новую ведьму.

В практике существовали случаи, когда молодых девчонок склоняли к послушничеству ехид, заставляя убивать. Но заставлять убивать сальвара... это слишком сложно, слишком опасно. Да и их, в конце концов, не так уж жалко: суровых, спокойных, взрослых мужчин. Обычно на такие провокации крали людей, которые молили о пощаде и плакали. Когда девчонку заставляли убить, наступала тишина –  без крика, такая страшная, что все сказанное ехидой в такой момент звучало как истина. Сознание ломалось, воля рушилась, этой пыткой и видом крови на снегу ехиды стирали любое психологическое сопротивление, а после этого вкладывали в измученную пыткой и осознанием голову все, что им было нужно.

Девочкам хотелось верить, что они не убийцы, что они не убивали зря, что эта тишина не сделала их монстрами. И девочки слушали тех, кто оказывался рядом: ласковых, готовых помочь ведьм, которые говорили: «Он бы сам убил тебя, ты просто защищалась», «Это твоя природа, ты не в силах ей противиться, ты не виновата», «Теперь ты не одна, ты с нами. Посмотри, разве мы похожи на монстров?»

Сломать. Убедить. Подчинить. Стандартная схема, но почему?.. Почему в этот раз ехиды выбрали убивать сальваров? Александр считал, что этому может быть два объяснения. Первое – все это отлично разыгранная постановка, чтобы пихнуть под нос сальварам «нетакую» ведьму, заставить защищать и поверить, тем самым дав им самим запустить в дом предательницу. Второе объяснение даже ему казалось неправдоподобным, но в силу жизненного и профессионального опыта откинуть эту версию он не мог и думал: значит ли это, что ехиды знают, куда бить? Знают эту девушку и что-то еще, чего не знает о ней Александр? Знают, что не получится так, как всегда. Что нужно изощряться, нужно играть тоньше – на нерве, на травме, на... горе?

– Девушке лет шестнадцать, восемнадцать, но сказала, что ей двадцать с хвостиком.

Федор повторял это в который раз, но Александр продолжал спрашивать, надеясь, что Федор вспомнит хоть что-то еще. Не внешность, так слова – особенные, странные, слова-подсказки. Дрожал ли голос, шмыгала носом, поправляла волосы, облизывала губы?

– Волосы не видно было под капюшоном, заклинание почти все скрыло. Мне показалось, что черные. Светлая кожа, острый подбородок, и очень бледные губы. Она их кусала и оттого они хоть чуть-чуть краснели. Ехиды ее не трогали и испугались, когда она пригрозила перерезать себе шею. Есть какой-то Он, который... – Федор задумался и вспомнил: - «Ты знаешь, Аглая, он мне все прощает», - так она им сказала. Они хорохорились, но напряглись.

Александр вздохнул, осматривая розоватый снег, кусающие рябые тени от верхушек деревьев на озере.

– То есть у нас появилась фигура «Он», которой побаиваются ехиды. В то же время эта фигура покровительствует новой озерной ведьме, которую ехиды почему-то очень лояльно склоняют к послушничеству, слишком лояльно. Если покровителю нужна эта ведьма, ехиды бы действовали жестче. Если она ему не нужна, почему она так смело себя ведет и злит их? Более того, – Александр посмотрел Федору в глаза и строго спросил: – Почему они сами до сих пор ей не рассказали, как с ними следует себя вести?

– Ему не нужна кукла?

Александр уже снова отвернулся к церкви, но повернулся к Федлру и требовательно вздернул бровь. Федор пожал плечами, осматривая заснеженный изгиб озера.

– Возможно, Александр Павлович, моя версия прозвучит странно. Но пользуясь тем, что мы с вами вдвоем и разговор не протоколируется, я с вами ею поделюсь. – Федор перевел на Александра взгляд. – Мы с вами мужчины, не мне вам рассказывать, как претит беспрекословное послушание и поддавки. Легкая добыча отваживает желание охотиться – это неинтересно. Это так приторно скучно, что, увидев что-то дерзкое, отважное и, пусть наивное в своей храбрости, но все-таки смелое, это не хочется ломать – с этим хочется поиграться. Посмотреть, как далеко зайдет, дать огрызнуться, убежать, чтобы интереснее было ловить.

– Но все равно играть.

– Любимую игрушку можно трогать только хозяину, а остальным куклам остается скрипеть зубами и ждать дня, когда он наиграется. Тогда вся ненависть и зависть, которые, я видел, плескались через край в их глазах, выльются на нее. И тогда смерть покажется милосердием. – Федор шагнул ближе. – Я не знаю, про какого покровителя они говорили, но в силу нашего с вами фамильного статуса мы оба осмелимся подозревать безымянных богов. Да, они считаются такими же сказками, как Закат, но чем небулла не шутит? Конечно, мог найтись волшебник с черной силой, запудривший ехидам мозги, представившийся богом, но могло быть и наоборот: бог притворился человеком. Мне понятно ваше желание найти эту девушку, но не важнее ли найти того, кто в нее играет?

Федор чуть склонил голову в бок, как бы подталкивая Александру к правильному ответу: «Ну подумай же ты, зачем нам маленькая заплаканная ведьма, если за ее спиной плавает большая кровожадная рыба, которая маячит у нас на горизонте так давно, но до которой мы не можем добраться. Я разведчик, я знаю, кто такие безымянные боги и что они делают – так неужели мы не зацепимся за шанс добраться до одного из них?»

– Играют – в куклы, Федор Константинович, – невозмутимо ответил Александр. – А девушкой манипулируют, и сейчас я вижу, как ловко с помощью нее получается манипулировать и вами.

Федор нахмурился. Александр считал его очень умным сальваром и был рад, что Федор родился младшим братом в семье дома Селигера, и потому не протирал штаны в кабинете, а работал на благо братства. Весьма продуктивно работал. У него был потрясающий аналитический склад ума, критическое мышление, которое обычно не давало ему вестись на такие детские уловки, вроде фальшивых лагерей на другом берегу.

Но что он делал сейчас? Много умных слов и закрученных фраз, но если отбросить всю ту шелуху и метафоры, то он говорил просто: «Она ни в чем не виновата». Он просил помочь ей. Девчонке, которую даже не знает!

Хорошо, что Аварову ничего не надо было объяснять. Поняв, что переубедить Александра не получилось, он понятливо кивнул и отшагнул.

– Я могу еще чем-то вам помочь?

– Нет, вы свободны.

– До свидания, Александр Павлович.

Александр дождался, пока Федор сядет в машину и уедет, после чего повернулся к темной полуразрушенной церкви и ступил на лед. Льды имели обыкновение хрустеть в лютый мороз, но если на Байкале этот треск был шумным и ясным, то здесь из-за покрова снега он слышался тихо, но угрожающе.

«Не ходи туда, сальвар», – скрипел под ногам проминающийся снег.

Александр пересек перешеек озера и ступил на землю небольшого островка. Огляделся, но, не заметив ничего подозрительного, решил ближе осмотреть хозяйство церкви. Сначала подошел к амбару, дверь которого была распахнута и болталась всего лишь на одной петле. Черная древесина ссохлась и местами лопнула, прокладка повылезала из щелей, и внутрь намело снега. Здесь было пусто, только в дальнем углу у крохотного мутного окна, через которое даже свет не проникал внутрь, что-то валялось.

Александр зажег в руке кинжал и, осветив помещение, подошел ближе. Свет упал на деревянные полозья и разноцветные перекладины детских санок – старых, слава Закату. Еще одна катастрофа и пропажа детей серьезно бы подкосила покой, на который так старательно работало сальварское братство.

Но стоило оглядеться, Александр увидел следы на снегу. Сам он обошел наметенный в распахнутую дверь островок снега по краю, и в свету янтарного кинжала увидел тонкие женские следы. Присел и внимательно оглядел отпечаток подошвы. Сюда снег заметало плохо, дверь качало из стороны в сторону и в сильные метели она могла просто захлопываться, поэтому следы сохранились.

Александр осмотрел углы амбара, разгреб сваленную гнилую траву и проверил все сколоченные бревна на предмет тайника, но ничего не нашел. Тогда вернулся к санкам, перевернул и увидел под ними несколько бумажек. Сев ближе, он протянул руку, поднял их и внимательно осмотрел. На его ладони лежали намокшие бумажные цветы – обычные розочки из простых белых салфеток. Александр держал в руке три, но в углу валялось еще несколько, уже размоченных во влаге земли и смешавшихся с грязью.

Александр бросил их на землю и стал искать дальше. Он подозревал, что тут находилось логово  дежурной ехиды, которая следила за противоположным берегом, дожидаясь, когда сальвары придут на место. Аваров слышал пение птицы – сигнал дежурной ехиды своим сестрам, что пора ловить добычу. Остальные прятались в чаще. И где это видано, чтобы ехиды сами оставляли следы, давали подсказки и гнали сальваров, как послушных охотничьих псов – но к своему собственному капкану. Ну убила бы их та девчонка – зачем столько мороки, если нужно просто сломать?

Возможно, ехиды хотели сыграть на вековом противостоянии света и воды. Им могло показаться символичным, что первой жертвой водной ведьмы будет волшебник света – дань старой войне. Или они знали о водной магии что-то, чего не знал Александр? Вода - самое неизведанное волшебство на свете. Александр занимался черной магией большую часть своей жизни, изучал ехид, их обряды и правила колдовства, знал почти все – потому что все узнать было возможно: черная магия имела свое начало и конец. Но сколько бы они занимался небуллой – ему едва ли удавалось находить какие-то закономерности ее колдовства. Он пытался изменить подход к войне с туманом, не просто рубить хрусталь, а обманывать. Например, однажды он понял, что, чтобы поймать неуловимого демона, достаточно загнать его на озеро.

Это была капля в море. Вода не имела пространства и границ, бездонная и бесконечная стихия, разгадывать которую можно было вечно. До сих пор делаются открытия в магии сальваров, а за водную еще никто даже и не брался. Вдруг ехиды, заполучив озерную ведьму, решили провести известный только им от безымянных богов ритуал. Вдруг сальварская кровь, пущенная рукой водной ведьмы, даст ей силу?

Или все же это спектакль, чтобы усыпить бдительность сальваров... Потому что Александр сам не заметил, как начал искать оправдания этой девчонке.

Александр вышел и направился к церкви. Дверь той была прикрыта, сидела в раме крепко, и Александру пришлось дернуть ее пару раз за мощное кольцо, чтобы открыть. Изнутри хлынуло затхлым запахом сырого дерева. Он вошел и осмотрел три темных стены и свод, подпираемый двумя резными и некогда цветными столбами. Краска облупилась, и они стояли уродливыми идолами посреди деревянной комнаты. Серые доски были крепко приколочены друг к другу, стены поднимались вверх в пирамиду купола.

Александр прикрыл дверь и хотел зажечь свет в руке, чтобы разглядеть иконостас, как вдруг услышал шорох. За одним из столбов кто-то неосторожно ступил на доску, и она скрипнула. Свет доносился только из крохотного окошка и дыры под потолком, было темно, несмотря на дневное время. Александр пригляделся.

Стены давили мрачной темнотой на голову, строго с потемневшего иконостаса на Александра смотрели святые и пахло... не только сыростью и землей, не только старостью и ветхими скрипучими досками... пахло ладаном. Свечным ладаном, как обычно пахнет в храмах. Слабо, едва слышно, но пахло, а значит в этой забытой старой церкви, чью дверь он сам едва ли открыл, кто-то не так давно зажигал свечу.

– Лучше выйди сама, – строго сказал Александр.

Снова шорох, слишком тихая возня для человека, даже снег скрипел громче. Эти бумажные цветы, санки, следы – тут была ведьма, и Александр бы очень удивился, скажи ему кто, что ехиды молятся. Кровь и проклятья – их единственная вера. Но Бог милостив ко всем, и как бы странно ни было, но он давал им шанс на искупление: ведьма не могла перешагнуть без приглашения ни единый порог, кроме порога храма.

Темнота становилась плотной, ладан звучал ярче, сырость затухала, стало тепло и душно от огня, поднявшегося по жилам к глазам. Александр отвел руку за спину и поймал в руку световой клинок, но крепко сжал, чтобы светом не напугать прячущегося. И все же луч скользнул к иконостасу и выхватил из темноты канун, засыпанный песком, в котором стояла худенькая короткая свеча, своим одиночеством в холодном песке крича: «Тут. Кто-то. Был!»

Есть.

Александр бесшумно двинулся к столбу свода. Ему нельзя было убивать того, кто от него прятался, но что-то необъяснимое давило ему на уши тишиной и тревогой. «Что-то не так, что-то не чисто!» - кричало ему его чутье. Церковь, ведьмы, третий выживший отряд сальваров, который схватили ехиды. Такого не бывает. Он чувствовал, что с ним тоже играются, как в куклы, небулла раздери, он злился и...

Резко обошел столб и направил вниз клинок. Но вместо ехиды свет задел углом чье-то черное юркое тельце, которое вздрогнуло и тут же кинулось к алтарю и забежало за него. Александр моргнул и мотнул головой: это еще что такое? Мелкая нечисть в церкви – вот уж чего точно не бывает, хотя откуда ему знать. Ну и кто это: домовой, леший, другой доисторический житель лесных трущоб?

Александр щелкнул пальцами, рассыпал ворох искр и повелел лететь за нечистью. Они шмыгнули за алтарь и, шипя и дразнясь, вынудили выпрыгнуть из-за алтаря маленького, черного, лохматого, грязного...

Котенка.

Он пугливо завертелся на месте, не зная, куда деться от агрессивно шипящих искр. Широко распахнул глаза, испуганно озираясь, наконец увидел Александра и не придумал ничего лучше, как рвануть к нему и спрятаться за штанину. Смекнув, что искры Александра не трогают, котенок пугливо выглянул и поднял жалостливый взгляд на Александра, тихо мяукнув.

– Понятно, – вздохнул Александр и устало выдохнул, убирая световое оружие. Присел на корточки и хмыкнул, когда котенок вместо того, чтобы убежать, заинтересовано протянул к нему морду. – А кошка – это хорошо...

У кошек был нюх на нечисть и на небуллу, а еще на черную магию. Александр достал перчатки и, надев на руку, чтобы котенок не разодрал ему руку, схватил его за тельце и поднес к свече. Котенок часто дышал, но не дергался. Когда его носом пихнули к свече, непонятливо обернулся на Александра, а потом потянулся и понюхал свечку. Судя по спокойному выражению его морды, ехидами от нее не пахло.

Александр поставил котенка на землю и сам присмотрелся к свечке. Поднял глаза и увидел, как с вершины иконостаса на него смотрит Богородица. Иконы тут были старые и потемневшие, вместо некоторых из них остались только дыры сколоченных стен – своровали. Лик Богородицы был самым четким, темнота заливалась в раму, делая икону тяжелой, но не трогала холст. И оттого казалось, словно сам свет, которого было так мало с утра, тянется сквозь худое окно и дыру в крыше, только бы пролиться на святой лик и показать, в этой чёрной дряхлой церкви показать Богородицу.

Александр долго смотрел на икону, пока не почувствовал, как дергается уголок его губ, и лезут в голову воспоминания.

«Пап, у меня всего три свечки, а тут так много подсвечников...»

Лето. Валаам. Храм с голубыми куполами.

«А почему мы сюда ставим? У меня же нет ребенка, а тут есть...»

Любопытные темные глазки, кудрявая маленькая макушка, снующая в толпе людей. Ее нельзя было потерять из виду, потому что стоило закрыть глаза, чтобы поклониться, кудряшки тут же ускакивали куда-то, и потом приходилось приставать к послушникам, чтобы спросить, не видели они маленькую девочку. Находил он ее потом увлеченно рассказывающую священнослужителю о том, кто такая Богородица и почему именно ей она сегодня поставила свечку.

«Потому что у нас платочки похожи, и я верю, что, если попросить, Богородица обязательно мне поможет. Так папа сказал».

Он мало, что мог ей объяснить и рассказать, сам он молился интуитивно и верил так же – без подробностей. Его, молодого и азартного сальвара, чью голову занимала только служба и любовь, мало интересовала история и Библия. И когда-то он изучил Священное Писание только за тем, чтобы быть способным ответить на тысячу «а почему?» и не мычать на Катины вопросы.

Ей нравилось в том храме на Валааме. Она приходила туда и вертела головой, разглядывая на иконы и свечи, ходила с открытым ртом и, засмотревшись, могла врезаться в кого-то, если Александр не успевал отводить ее в сторону за ручку. Когда он рассказывал ей истории из Ветхого Завета, пытаясь превратить их в сказку, приседал на корточки и брал маленькие ладошки в свои, объясня и аккуратно поджигая свечку, поправлял платочек, когда поднимал на руки и подносил к подсвечнику, смотрел как трогательный восторг дрожит на пушистых ресницах и слышал, как сосредоточенно сопит у его уха...

Он чувствовал себя счастливым.

Александр перекрестился и прикрыл глаза. Он верил в Бога, потому что на этом свете пускай лишь однажды в его жизни, но случилось что-то настолько хорошее и светлое, что не верить после этого не оставалось ни единого шанса. В жизни, обреченной с самого ее начала на кровь, потери и пустую власть, родилась звезда – яркая на черном небосводе. И с тех пор ни разу в жизни Саша себя не спрашивал, куда ему идти.

– Спасибо, – тихо шепнул он, открывая глаза.

Вдруг на щеку упала снежинка. Александр поднял глаза и увидел, как сквозь небольшую дыру в крыже в церковь сыплется мягкими хлопьями снег. Падал аккуратно и невесомо, присыпая пол и край кануна. Снежные хлопья сверкали, пересекаясь с одиноким лучом тусклого света из окна, вспыхивали и падали в темноту.

«Спаси и сохрани...»

Александр нахмурился и резко обернулся. Звук был звенящим, врезался в уши тихим сокровенным шепотом и в то же время был хрустальным, высоким, женским... Стеклянным.

«Я прошу тебя...»

Александр прислушался и понял, что звук идет от снежинок. Они гремят этим тихим надрывным шепотом, падают и не тают, словно и вправду из хрусталя, говорят чужим прозрачным безликим голосом.

«Помоги мне и... ему. Ему тоже помоги, пожалуйста...»

Надрывный вдох и сипло дальше:

«Я... Я знаю, что я виновата... И мне... Мне очень тяжело... Жить с этим».

Александр опустил глаза на свечку. Вокруг нее кружили, не опускаясь, несколько сверкающих хлопьев снега. Они летали, выбравшись из света луча, но все равно мигали, и сверху на них падал новый и новый снег. Опускался красивым, печально-звонким голосом чужой молитвы – рваной, обрываемой на молчаливые паузы, в которых, как показалось, кто-то промокал рукавом глаза.

«П-прости меня...»

Несмотря на то, что это было неизвестное Александру колдовство, опасности он не чувствовал: снег сиял скромно, падал аккуратно и скоро перестал кружиться вокруг свечи. Света снова стало мало, церковь погрузилась во мрак, и Александр поднял глаза на икону Богородицы.

Он не знал, что произошло. Его скупой на чудеса и расчетливый ум говорил: вода – волшебство звука, а снег – это вода, и вполне возможно сейчас случилось одно из ее проявлений, потому что недавно появилась озерная ведьма, и теперь вода может чудить без повода даже в церквях. Но что-то другое, зарытое им глубоко в груди и изредка кажущее наружу нос, говорило другое, заставляло смотреть на икону и чувствовать, что Александру помогли и подсказали. Подсказал кто-то, кто до сих пор берег его жизнь и жизнь самого дорогого ему человека.

Александр поджал губы и оглядел серые стены.

– Разберемся, – вздохнул он.

Перекрестился у выхода из церкви и направился на обратный берег. Спустился на лед, проклиная снег, в котором тонули по щиколотку ноги, пошел обратно, но услышал возню за спиной и, обернувшись, вытащил из снега черного мокрого котенка. Он был такой мелкий, что тонул в снегу с головой даже на реке. Смешно тряхнул мордочкой и дернулся, когда Александр, держа за холку, отвел его от себя и осмотрел.

– Дохлый ты какой-то.

Котенок дернул лапами.

– Но умный. Понимаешь, что с голоду помрешь тут без меня, да?

«Хочу котенка, но нельзя приводить в общагу»

Алекандр задумался и протер рукой сваленную шерсть. На свету котенок оказался не черный, а темно-серый.

«Серенького, с белыми ушками...»

Уши у него были серые, а вот лапы в белых тапочках, как и грудка.

«Давай ты найдешь мне котенка и сфотографируешь».

Александр снова посмотрел в сторону церкви и про себя окончательно убедился, сегодня с ним действительно воля Божья, поэтому котенка он забрал: фотографировать такого грязного и облезлого он не будет.

«Обеспечь ему толстую теплую жизнь, пока я не закончу университет».

Сев в машину, положил его на соседнее сиденье и включил печку. Умный котенок тут же стал искать источник тепла, сам он продрог и трясся до самой гостиницы, куда Александр пронес его незаметно, отведя свет и запретив администрации видеть, кого он держит в руках. Заткнул раковину, набрал теплой воды и вымыл, крепко держа в руке. Котенок порывался вырваться, но как только понял, что вода теплая, дергаться перестал и замер, боясь, что его снова выгонят на холод.

Александр смыл с него столько грязи, что раковина почернела. Шерсть была худая, сам котенок – тощий и пучеглазый с непропорционально большими ушами, развернутыми в разные стороны. Смешно чихал от пены и фыркал, когда Александр его вытирал. Приведя в более-менее порядочный вид, Александр решил его накормить и после отвезти в ветклинику, чтобы там занялись им, а Александр займется новой ведьмой.

Пока котенок уплетал нарезанное мясо, которое принесли в номер, у него дергался тонкий мохнатый хвостик, который так и не опустился на землю. Весь он был смешно и по-детски взъерошенный, даже мытый. Александр достал из кармана старый телефон с трещиной вдоль экрана, навел камеру и сфотографировал его, чтобы отправить Кате. Вставил фотографию в сообщение и написал: «С Новым годом, галчонок. Твое желание».

Сам усмехнулся, вспомнив, как принял котенка за ведьму и строго пригрозил:

– Об этом позоре никто не должен знать, понял, шкет?

Котенок непонятливо дернул тонким усом, посмотрев на Александра, как на идиота, и невозмутимо вернулся к еде. Александр рассмеялся, и ему пришел ответ:

«Какой хорошенький! Как назвал?»

Александр откинулся на кресло, задумчиво повертев телефон в руке. Котенок накидывался на еду с остервенением, столько, сколько он намеревался съесть, в нем бы и не поместилось. Уши его по-прежнему смотрели в разные стороны, хвост остановился и теперь торчал пистолетом, а маленькими белыми лапками он придерживал большой кусок мяса, вгрызаясь в него зубами. Александр усмехнулся и написал: «Шкет».

И только после этого проверил, а он точно мальчик?