Пролог
Январь выдался снежным. Лес дышал морозом, утыкался носом в покрывало голубых вод и пил их ледяную воду. Леса у Селигера засыпало так, что глаза болели от белого ослепляющего света.
Снег искрами стрелял в воспаленные болью глаза. Жгуты веревок в кровь стирали руки, от жажды хотелось стонать и снег... он был так близко и далеко. Дотянуться до него и жадно откусить, растопить во рту и глотнуть хотя бы немного. От мороза сводило жилы, мокрые пятна крови замерзали прямо на одежде, и тело знобило.
Сальвары шестого отряда из дома Селигера стояли привязанные к деревянным столбам языческого капища. Их капитан, Федор Аваров, был привязан к столбу, выступающему вперед из общего ряда, из-за чего не мог видеть свою команду. Сколько часов они так простояли, он не знал, и чтобы убедиться, что никто еще не умер от жажды или потери крови, считал про себя до тысячи и после каждый раз спрашивал:
– Костя?
Ему отвечали:
– Да живой я.
– Паша?
– Нормально, капитан.
– Вась?
– В порядке.
– Лёша?
– Тоже.
Федор снова начинал считать до тысячи. Странно, что их не убили сразу или до сих пор. Черная магия зимой вела себя осторожно, ведь ее черная плесень гнилым жаром топила снег, и ее было лучше видно. Но все равно ехидам удалось подкрасться незамеченными. Их было много... А отряд Федора был разведывательным, у него не было достаточно людей, чтобы вступать в бой с таким количеством ехид. Сальвары искали их, но оказалось, что это ехиды просто ждали к себе сальваров.
Федор рассматривал занесенную снегом поляну. Ее обступали могучие деревья, укрытые пушистыми шапками, скоро их корни должны были напиться крови. И ковер белого снега стал бы красным. Какой ритуал на этот раз задумали ехиды и чего ждали – непонятно. Связали сальваров крепко, а на руки надели кандалы из можжевельника, блокирующие призыв света. Федор подергал руками, но кандалы только больнее впились острыми концами в запястья: ехиды их не обрабатывали, специально оставляя засечки и втыкая иголки, чтобы было больнее.
– Как думаешь, капитан, – хрипло спросил Костя, его голос дрожал от холода, но он усмехнулся: – Делают из нас заморозки на зиму?
Все слабо рассмеялись, и Федор улыбнулся тоже. Задрал подбородок, посмотрев на блеклое зимнее солнце и, заставляя свой голос звучать твердо и даже весело, сказал:
– Думаю, пока они не разгребут свою морозилку, нас некуда класть.
– Я вот, когда с рыбалки приезжаю, – хрипло, но громко сказал Вася. – Женя меня убить готова, только бы морозилку рыбой не забивать.
– А у меня Оля, прикиньте, что учудила, – рассмеялся Паша. – Ей на день рождения бабушка подарила пять тысяч, а Олька накупила на них мороженного и забила нам весь холодильник. А досталось от жены все равно мне.
– За что? – усмехнулся Федор, чуть поворачивая голову назад.
– Так что я разрешил ей накупить. А как я ей не разрешу, когда она ревет на весь магазин?
Снова все рассмеялись, а Федор вспомнил Олю – маленькую пятилетку с веснушками и курносым носиком, дочь Паши, которую иногда он притаскивал в офис, когда не с кем было оставить. Она складывала кнопки в кучки по цветам, пока Федор с командой обсуждали у карты план вылазки.
– А у меня сын, Ромка, выкинул все из морозильного ящика, чтобы бутылками забить и запретил нам с женой открывать, – со вздохом сказал Лёша. – Мы ночью с Ленкой встали, решили посмотреть, какие он там бутылки прячет. А он, оказывается, Ленке подарок делал: в бутылках три розы заморозил перед днем матери. А мы уж испугались, что он пьет...
– Ему же десять, – нахмурился Федор.
– Поэтому и испугались, Федь, – хохотнул Лёха. – Еле разрезали с утра бутылки, чтобы розы эти вытащить.
– Ну а ты, что, капитан, – Паша натужно выдохнул, завозившись сзади, наверное, пытался размять плечи. – Когда женишься-то? Мне дочь сказала, что только за тебя замуж выйдет.
Мужики рассмеялись, и Федя улыбнулся. Старше Оли он был лет на тридцать. В свои года много добился в карьере и в молодости много кичился тем, что успехом не обязан своему отцу – главе дома Селигера, но, когда того не стало и пост главы дома занял старший брат Федора, молодая спесь пропала, осталась тоска по отцу и осознание, как глупо было не ценить то, что подарила жизнь, и рваться прочь вылететь из гнезда. Теперь он стал чаще заезжать домой к маме, проводить время со своими племянниками и семьей брата, который со всех сторон ему тоже кричали: «Женись!» А он бы и рад жениться – было бы на ком.
Глядя на морозное солнце, Федор прищурился и подумал: он просто сам это все время откладывал. В его жизни было много восхитительных, умных, красивых и добрых девушек, а чего-то «особенного» он искал от безделья и избалованности. Нужен был какой-то пинок, чтобы выйти из своей холостяцкой берлоги и заставить себя уже жениться.
– Если выживем сегодня, женюсь до конца года, – сказал Федор и тут же добавил: – Только выжить должны все, иначе не считается.
– Ставлю пять.
– Да десять, что не женится.
– Пятнадцать, что женится.
– Паш, ты запоминаешь?
– Помилуйте, мужики, дайте хоть блокнот!
Они громко, на зло подкрадывающейся к ним смерти и тишине леса, рассмеялись. Толкая из груди смех и заставляя лес, уже приготовившийся их сожрать, разозлиться и проснуться. Смотри, деревянный, твоя земля сгнила в черноте, а мы все равно живы. Слышите, ехиды? Вы перережете нам горло, но это снег все равно продолжит звенеть от нашего смеха. Вы отобрали у нас свет, надели можжевеловые кандалы, но не напугали. И вы не убьете нас, потому что, даже если оставите наши трупы валяться здесь, Паша будет смотреть на мир через глаза Оли, жена Васи еще несколько лет будет размораживать всю его рыбу, а сын Лёхи, делая маме подарки, будет вытаскивать ледяные розы и вспоминать, как они с отцом корячились, чтобы аккуратно разрезать бутылку.
– Смеетесь?
Федор отвел глаза от неба к опушке чащи, там появились ведьмы. Одеты они были тепло: в куртки, валенки, штаны, перемотали горла шарфами и спрятали руки в варежки. Говорили, что раньше природа их так берегла, что позволяла бегать голыми даже по снежному лесу, все равно грела. Но от этих ведьм, видимо, природа отреклась. Кроме того, что она не позволяла всем своим дочерям любить, ехидам она не разрешала еще и рожать детей – проклятье для своих самый черных и проклятых кровью дочерей.
– Смеемся, сударыня, – хохотнул Паша. – Плакать что ли.
Ведьмы вышли на поляну, в руках у них были ножи, плети, заточенные колья. Автоматическим оружием ведьмы почти не пользовались. Всего их было около двадцати, одна из них, блондинка с о строгим прямым носом и черными красивыми глазами, подошла к Федору, растянув губы в узкой кровожадной улыбке. Приставила ему нож к горлу и шепнула в губы:
– Готов умереть?
Федор пожал плечами, пусть они и болезненно ныли. Мельком оглядел красивое лицо и кивнул:
– От рук такой прекрасной дамы я готов принять даже смерть.
Мужики рассмеялись, а ведьма улыбнулся и вдруг резко черканула ножом по плечу. Федор сцепил зубы, вытерпел первую вспышку боли и, не удержавшись, усмехнулся: такой ерундой она хочет пытать высшего сальвара? Да отец в детстве за двойки лупил сильнее.
Ведьма поднесла к лицу нож и аккуратно провела языком по плоскому ребру, не отводя взгляда от глаз Федора. Он пытался разгадать, что ей надо. Если просто поиздеваться, то выглядело глупо: сальвары о помощи не молят, да и знают, что это все равно не поможет.
– Мужская кровь горькая, – сказала ведьма. – Она впитала обиду женщин и стала гадкой на вкус.
– Вась, ты же говорил, что это жена тебя скалкой лупит, а не ты ее, – раздалось за спиной Федора.
– Все так, – хохотнул Вась. – Да она все равно найдет, на что обидится. Если у меня кровь порченная, чего она у меня постоянно ее пьет?
Федор рассмеялся ведьме в лицо и глянул на нее снисходительно, прощая ее жалкую попытку хоть кого-то тут разозлить и напугать.
– Не пей мою кровь, красавица, раз она горькая.
– О, пить буду не я, – вдруг широко улыбнулась ведьма. – Я искушена в ее вкусе. Мужская подходит только тем, кто лишь начинает ее пить. Тому, кто выпьет мужской крови, младенческая или женская покажется деликатесом, поэтому ваша годится только затем, чтобы разыграть аппетит.
– И проклясть невинную душу глотком чужой крови, – продолжил Федор, кивая.
Он понял, что их приготовили для новеньких – девчонок, которых ехиды собирали себе по свету, потому что иначе пополнять свой ковен у них не получалось. Сам он этого никогда не видел, но в отчетах некоторых вылазок читал, что ехиды заставляют молодых девчонок пить кровь. Условие: выпей чужую или выпьют твою.
Ведьма отстранилась и глянула себе за спину.
– Артем, что ты возишься?
Ведьмам служили и мужчины – чокнутые фанатики, чьи мозги задурили словами о бессмертии и ублажили красивыми женскими телами. Они работали на ковен, думали, что у всякого кровопролития есть великая идея, есть боги, ради которых это делается. И очень трудно было убедить любого послушника, что он просто попал в секту. Сначала их задабривали, потом делали из простых жертвоприношений что-то сакральное, чтобы послушники подумали, что их посвящают в великие таинства, затем говорили о магии и бессмертии, окончательно отравляя мозг. А потом просто убивали, когда послушники переставали быть нужны.
Но их Федору было не очень жалко, а вот девчонку, которую грубо толкнул в спину один из них, жалко стало. Она с трудом шла по снегу и спотыкалась, проваливаясь в сугробы. Артем, хватал ее за плечо, вздергивая на ноги, пихал дальше, злился и было видно, как хочется ему треснуть бедную девочку.
– Ладно-ладно, я иду! – она приподняла руки, уворачиваясь от его крепкой ладони. – Артем, а чего ты злишься, мы же друзья.
– Эта сука пыталась сбежать, – сказал Артем, останавливаясь перед блондинкой. Девчонку он подхватил под плечо и держал так, что она едва мысками дотягивалась до снега и пыталась отодрать его крепкие пальцы от своего худенького плеча. – Аглая, я знаю, что ее нельзя трогать, но воспитывать нужно.
Он грубо ее встряхнул, и она ойкнула. Федору показалось, что ее рука сейчас сломается. Лица девчонки он не видел, только длинные темные волосы выглядывали из-под капюшона толстовки, он закрывал половину лица и было видно только губы и острый подбородок. Федор пригляделся: без черной магии не обошлось, ехиды скрыли девчонке лицо.
– Отпусти ее, Артем, она никуда не убежит.
– Да, Артем, – простонала она. – Отпусти, а то я уже руку не чувствую.
Артем напоследок сжал ее руку еще сильнее, отчего девчонка хныкнула, но оптом отпустил и, окинув брезгливым взглядом, отошел за ряды ведьм. Пошло улыбнулся по пути одной из них, и она ответила жадным хищным взглядом.
Аглая, как звали блондинку с ножом, присела около девчонки и усмехнулась:
– Он запретил нам называть твое имя при них и показывать им твое лицо. Он бережет тебя, ведь сальвары убьют тебя, если смогут найти.
– Как великодушно... – выдохнула девчонка, поднимаясь и отряхивая штаны от снега.
– Куда бы ты побежала? Тут везде лес, ты могла насмерть замерзнуть. Мы заботимся о тебе.
– И я премного вам благодарна, но не фанат отдыха на природе. Мне больше нравится СПА, теплая ванна, какао. Ну худой конец, хотя бы плед и телевизор...
Она замолчала, когда Аглая подставила ей нож к горлу. Федор прислушивался и не спускал с девчонки глаз. Она вела себя странно: обычно все плакали и умоляли пощадить, тряслись, ревели. Сколько ей было: судя по голосу лет пятнадцать – семнадцать, откуда у нее мужество шутить?
– Все просто, – ласково улыбнулась ей Аглая и пальцами огладила по подбородку. – Перережь ему горло, и мы тебя отпустим. Тебе надо... – она взяла внизу руку девчонки и вложила туда нож, сжав ее пальцы на рукояти, – Просто сильно надавить и повести руку в сторону. Это не сложно.
– Не сложнее, чем расшибить голову камнем, да, Аглая?
У блондинки поменялся взгляд. Она встала и резко со всего размаху дала девчонке пощечину. Та упала в снег, а Аглая замахнулась ногой, но ее одернули:
– Остановись, Аглая. Ее нельзя трогать.
– Ее надо выпороть.
– Он сам это сделает, если сочтет нужным.
К деревяным столбам из-за остальных ведьм подошла другая. Федор ее знал, ее звали Мира – одна из шишек у ехид, первая ученица Салихи. Всего старших у ехид было три: Аделия, Салиха и Ульфира, но они почти не появлялись на люди. В смысле, на глаза сальварам.
Ксения кивнула Федору в знак приветствия, они пересекались несколько раз. На допросах и в лесах, Федор ей улыбнулся и посмотрел, как Ксения садится на корточки около девчонки и бережно обнимает ладонями ее лицо. Она помогла ей встать и, подняв нож, снова его отдала.
– Давай, мы с тобой это обсуждали, – нежно сказала она, как будто мама уговаривала дочку попробовать невкусную кашу. – Тумана нет, ты одна и, если ты это не сделаешь, тебя придется выпороть. Мы устали ловить их для тебя. Если ты уйдешь в третий раз, он разозлится.
– Ты ведь знаешь, Мира, – хмыкнула девчонка, – долго он на меня никогда не злится.
Мира вздохнула и подвела девчонку к Федору. Огладила ее по спине и сказала:
– Его доброта не безгранична. Ты юна и не приучена терпеть боль. Если мы начнем тебя пытать, ты не выдержишь. Мы добры к тебе, потому что к тебе добры наши боги, но если ты и дальше продолжишь бегать и прятаться, если ты еще раз ослушаешься его, то...
– Что? – устало шепнула она, подкинув нож в руке. – Убьете меня?
Федор улыбнулся, и Мира это заметила.
– Просто интересно, – сказал он и, если бы мог, извиняясь приложил бы руку к сердцу. – Вам скучно стало искать запуганных ревущих девиц и заставлять их становиться убийцами?
– Это особенная девушка, – милостиво ответила Мира. – Великая честь быть убитым ею.
– О, – делано изумился Федор. – А я заслужил?
Мира улыбнулась ему, подошла и, прижав ладонь к его шее, крепко поцеловала. Отстранилась, облизывая губы и хищно смотря в глаза.
– Ты красив, как бог, но умрешь ты, как человек.
Мира взяла за руку девчонку и пихнула вперед себя.
– Он бы убил тебя, если бы мог. Стоит мне отпустить его, как он сам перережет тебе горло. Я не заставляю тебя убивать людей!
Мира отошла и махнула своим рукой, чтобы отступили. Аглая, ее помощница, недовольно косилась и скрипела зубами: было видно, что у нее к бедняжке что-то личное. Федор читал про Аглаю, что она изобретательно пытает и убивает своих жертв, пару раз видел снимки вышивки на человеческой коже красными нитками. Это больно и некрасиво, а потому, опуская глаза на девочку, головы на две ниже его, он постарался улыбнуться и сказал:
– Прицелься, а потом закрой глаза.
Она рвано хмыкнула. Он пытался рассмотреть лицо, но чертова магия все скрывала.
– Ты сальвар?
– Да.
Девочка прикусила нижнюю губу.
– Как тебя зовут?
– Федя. А тебя?
Она улыбнулась и промолчала. Федор подумал, что перед ним очень красивая девушка. Наверняка у хозяйки таких красивых губ большие глаза и пышные ресницы – черные, как кудри, что выглядывали из-под капюшона. Брови, щеки, ушки... Хотелось бы посмотреть на чистое и доброе лицо перед смертью. Он тоже будет виноват, что эти тонкие руки, которые держат нож и трясутся, сегодня станут руками убийцы.
– Скажи, Федя... Ты бы убил меня, если бы я сняла кандалы?
Он прищурился, чуть наклонив голову вбок. Было ясно, что девчонка особенная, все с трепетом смотрели и перешептывались, ее никто не торопил, даже не подходили. Злее всех ей спину взглядом сверлила Аглая, и снова Федор вспомнил про пытки этой ведьмы: своим жертвам она вырезала глаза и вместо них в глазницы клала монеты.
Честь умирала после сальвара. Если он обнадежит девочку сейчас, никого это не спасет, только разозлит. Что она сделает? Попытается снять с него кандалы? Ее схватят и изобьют, швырнут тому бугаю Артему на «перевоспитание», и он изнасилует ее прямо у них на глазах. Она будет кричать и плакать, и ее заставят смотреть, как надо резать сальваров, потом утащат к другим, пока не сломают.
Рассудив так, Федор, подталкивая девочку к единственному правильному для нее сейчас решению, сказал:
– Да, убил бы.
Она тихо рассмеялась.
– Зачем ты врешь?
– Я сальвар, а ты ведьма.
– У тебя глаза добрые.
– Покажешь свои?
Он нахмурился, когда по ее щеке стекла слеза. Рука тряслась, сжимая нож, она медленно его подняла, и стерла слезу – но странно, бережно, спрятав каплю в ладони и сжав в кулаке, как будто хотела спрятать. Тут же отступила от Федора, шагнув назад. Осмотрела других сальваров и дергано заправила кудри за капюшон.
– Хватит, милая, – обратилась к ней Мира. – Мы не портим твою душу кровью людей, но это сальвары, они прокляты. Вместо крови у них пепел.
– Они не заставляют меня никого убивать!
– Ты убила гораздо больше, чем какого-то человека.
– И ни каплю об этом не жалею.
– Они твои враги.
– Они ваши враги.
Мира вздохнула, недовольно покачав головой. Аглая тут же принялась шептать ей что-то на ухо, кажется, уговаривала дать ей попробовать «убедить» бедняжку. Мира хмуро слушала, и Федор знал: стоит Мире спустить Аглаю с поводка – она раздерет девочку на куски.
– Эй, – позвал он. – Слушай, необязательно резать горло. Им нужна смерть, просто убей как-нибудь быстро. Закрой глаза и представь, что перед тобой дерево.
– Федь! – рявкнул Вася из-за спины.
Но Федор его не слушал. Ему было жалко этот красивый подбородок и губы, маленькие ручки с потрескавшейся от мороза кожей. Он знал, чем заканчивается такое восстание, знал, как ехиды переламывают таким гордым птицам крылья. Жить хотелось, но глупая сердобольность девочки продлила бы эту жизнь минут на пять.
– Она будет тебя мучать, – сказал Федор, грустно улыбнувшись. – Очень больно.
– Да. Аглая обещает расшить мне кожу нитками, выколоть глаз и сделать из него кулон. Отдать меня в бессрочное пользование всей ораве их послушников, остричь косы и повесить меня на них, когда я заумоляю ее прекратить мои мучения и убить.
– Она изобретательна, – Федор пытался скрыть удивление. – Ты говоришь так, как будто ей не веришь, что она может...
– Ты же видишь, они меня не трогают.
– Вижу, – согласно кивнул Федор. – Вижу, что и ты нас не трогаешь. Ты вообще знаешь, кто такие сальвары?
Девчонка снова хрипло усмехнулась, и по второй ее щеке прокатилась слеза. Она снова спрятала ее в ладонь и кивнула Феде:
– От слова «salvare» - защищать.
Мире надоело ждать. Она кивнула Аглае, разрешая действовать, и та быстрым шагом приблизилась к столбам. Схватила девчонку за воротник куртки, приставила к ее горлу нож, а второй рукой обхватила запястье девочки и вытянула, подставляя к горлу Феди.
– Ты не убьешь меня, – хмыкнула девчонка, пытаясь вызволить руку и убрать нож от горла Федора.
– Нет, но я медленно начну перерезать тебе горло. Жилы...
Она, играясь, провела ребром ножа по выступающим жилам на шее девчонки. Уткнулась носом ей в ухо и быстро зашептала:
– Он разрешил нам идти на крайние меры, если ты опять воспротивишься. За этот год ты наворотила слишком много дел. Все он тебе не простит.
Девчонка дернулась, Агата прижала нож ближе и рассмеялась на ухо:
– Если бы не его желание самому с тобой поиграть, мы бы давно тебя сломали. Скоро ты сделаешь, что ему нужно, и его милость закончится. Ты будешь ползать в ногах и есть червей, твое тело станет уродливее половой тряпки, твоя юность и красота утекут к Ульфире и Аделии, и ты превратишься в уродину – монстра, скитающегося по лесам. В угол тебя загонят сальвары и разрубят пополам, даже не подумав, что когда-то ты так отчаянно всем им пыталась спасти жизнь. Они сожгут твое тело, и кости будут трещать...
С каждым словом она сильнее вытягивала руку девчонки и давила на горло Федору. Кровь еще было мало, она стекала на воротник и мочила край свитера. Он отвел глаза к небу: ну что за день, эта девчонка может убить хотя бы быстро?
– Ты права, – вдруг выдохнула девочка, и Аглая ослабила хватку. – Ты права, я же не смогу бегать от него вечно. Я одна, а вас много. Вы – единственные, кто можете мне помочь. Мы все сестры, так?
Аглая удивилась, довольно кивая.
– Чтобы мне доказать, что я вас достойна, надо просто убить его? Одного?
– Пока да. Даже не надейся, что я поведусь на твою покорность. Ты хитра, но мы хитрее. Режь!
Федор нетерпеливо вздохнул: сколько можно болтать? Женщины... Сальвары работают с ними только не в полевых условиях, потому что, если бы мусолили смерть каждого демона столько времени, сами бы уже все полегли. Нож прижался крепче, Федор прищурился, прощаясь с солнцем, как вдруг!
Аглая зашипела, выронив нож. Отшатнулась назад и затрясла рукой, отползая по снегу. Когда встала, ее запястье было в крови. Ведьм переполошились и резко двинулись к столбам, но девчонка круто развернулась и прижала нож к своей груди.
– Стойте, где стоите!
– Хватит, – вздохнула Мира. – Прошу тебя, не делай глупостей.
– Я сделаю это, Мира. Лучше сдохнуть, чем стать такой, как вы.
– Она опять! – заревела Аглая. – Опять пришла специально. Я говорила, что мы не могли ее так просто поймать, она что-то вынюхивает и сбегает! Почему он так благосклонен к ней, почему!
– Ему со мной интересно, – хохотнула девочка и отшагнула назад, где случайно прижалась к Феде спиной.
– Что ты хочешь? – Мира подняла руки. – Умоляю тебя, только не дури.
– Аглая сказала, что он разрешил вам меня калечить, чего ты боишься, Мира? Что я пережу горло себе? Вот так, да, просто сильно надавить и повести руку в сторону? Просто ведь, Аглая?
Мира обозленно глянула на Аглаю. Федор видел: ведьмы очень сильно испугались, когда девчонка прижала нос к груди сильнее.
– Ах, так ты соврала, Аглая, он со мной еще не наигрался и трогать пока нельзя? Ничего, я не злюсь. Убирайтесь отсюда, потому что Сая уже здесь.
– Тумана нет... – вдруг с ужасом полепетала Мира и начала озираться. – Тумана нет!
– Очнись, Мира, – вдруг громко рассмеялась девочка, удобнее перехватывая нож у собственного горла. – Зачем мне туман, когда тут так много снега? Это вода. Кстати, девочки, ее тоже можно пить, а не только кровь.
– Ты... – Мира поменялась в лице, все ведьмы пятились к лесу. – Ты врешь.
– Так останься и проверь.
Девчонка сказала это резко и неожиданно зло. Вдруг ловко перехватила нож, словно умела с ним обращаться, откинула в сторону и, грозно шагнула к ведьмам.
Одна из них закричала и повалилась в снег. Барахталась в нем несколько секунд и вскочила, испуганно отряхивая изодранные в клочья рукава, через которые сочилась кровь. Потом завизжала другая, и вместо того, чтобы навострить свою порченную магию бороться с невидимым врагом, ведьмы бросились в рассыпную. Первее всех смылся Артем.
Мира, испуганно озираясь по сторонам, кинула на девчонку злой взгляд и убежала тоже. Аглая задержалась у деревьев. Обернулась, ненавистно сощурив глаза, и медленно смазала кровь с раненной руки о ствол. Это был знак: мы еще увидимся. Но она тоже убежала. Темнота чащи поглотила их, и Федор почувствовал: они ушли. Больше в воздухе не витал запах плесени и гнили.
Девчонка настороженно вглядывалась в чащу еще несколько минут. Потом присела на корточки и протянула руку. Федор прищурился и заметил, как отражается от стеклянных боков какой-то крохотной букашки свет. Девчонка подняла ладонь и, довольно улыбаясь, сказала:
– Ты молодец!
Он позвенел лапками.
– Я не знаю твоего стеклянного, но два помощника – тоже хорошо. Они бы не дали мне натопить снега, пришлось импровизировать.
Бровь полезла вверх непроизвольно. Конечно, Федору раньше доводилось уходить от смерти и чудом спасаться – его вообще любила судьба, но такого он еще не видел. Да и что видел сейчас, он не понимал.
Небулла с осени прошлого года вела себя удивительно спокойно. Вернее, ее вообще не было. Туман, если где и звенел, то быстро затихал. Демоны не тронули ни единой души, и все говорили, что это благодаря подвигу Вячеслава Гордеева и убийству Томан. Нет водной колдуньи – нет кровожадного колдовства, но ходили слухи, что водная ведьма осталась. Будто кто-то из сальваров в Америке видел, как какая-то девчонка колдует водой, но тех парней пытали и чуть не убили, они едва спаслись и все сочли это бредом измученных бойцов. Об этом же Федор слышал от коллег из Румынии, но в отчете было много несостыковок и тумана у них на родине было столько, что могло и показаться.
Но сейчас он видел своими глазами, как стеклянный паук заполз на плечо к девчонке. Она повернулась.
– Мадам! – крикнул Костя. – Если уж вы не надумали нас резать, могу я попросить у вас дать мне немного пожевать снега. А то будет обидно: только избежали смерти, тут же умерли от жажды.
– Ой... Да, конечно.
Федор повернулся, насколько смог, чтобы увидеть, как девушка растопила в руках снег и, встав на мысочки, поднесла сложенные лодочкой ладони ко рту Кости. Потом напоила всех, последним был Федя. Он аккуратно глотнул из ее ладошек, пытаясь разглядеть под темнотой капюшона ее лицо. Ничего не видел, но понял, что смутил.
– Сколько тебе лет? – на выдохе спросил он, жадно облизывая мокрые губы.
– Двадцать с хвостиком.
– Это хорошо.
– Почему? – улыбнулась она, отряхивая руки от воды.
– Я обещал жениться. – Федор пожал плечами. – Понимаешь, я-то думал, мы умрем...
– Точно! Ха-ха! – громко рассмеялся Паша. – Кто там сколько ставил?
– Не, раз ты не записал, я десятку ставить не буду...
Она осмотрела их всех и улыбнулась шире. Улыбка у нее была красивой, или так казалось, потому что чертово заклятье разрешало увидеть только это.
– Развяжешь нас? – спросил Федор, тряхнув кандалами.
– Нет, – усмехнулась она. – Мне надо идти, но, как только я уйду, мой паук вам поможет. Вам тоже надо будет быстро уходить, потому что скоро ведьмы поймут, что я их надурила, и вернутся. Я принесла ваши янтари.
Она залезла в карман куртки и положила в штаны к Федору небольшой мешочек, где перестукивались камушки.
– Стой, – Федор дернулся, когда она ушла. – Кто такая Сая?
– Это моя помощница, которую они очень боятся, потому что несколько раз она все-таки дала им жару, когда я попадала в передрягу.
– Ты обманула их?
– У страха глаза велики, – хмыкнула девчонка. – Вы выберетесь из леса сами?
– Стой, – Федор проклял путы, которые плотно приковывали его к столбу. – Пойдем с нами. Мы не тронем тебя, обещаю.
– Нет.
– Почему?
– Я же спрашивала тебя, – она пожала плечами, засовывая руки в карманы и отходя на шаг.
Федор нахмурился, вспоминая, на какой вопрос он ответил неверно.
«Ты бы убил меня?»
Девчонка улыбнулась, когда Федор вздохнул, признавая поражение. Она знала, что он соврал, но не собиралась оставаться. Сейчас исчезнет, а он напишет такой же мутный неправдоподобный отчет, который писали американцы и румыны.
– Ты ответил.
Она раскрыла ладонь, в которую собирала слезы, и посадила двух стеклянных паучков на веревки к Федору. Ничего им не сказала, видимо, они и без нее знали, что делать. Подняла с земли нож, ловко провернула его в руке и, растопив в ладонях лед, прижала к щеке, по которой получила от Аглаи. Федор следил за ней, пытаясь смириться с тем, что упустит, но решил запомнить хотя бы как можно больше деталей, чтобы была возможность ее найти.
– Как тебя зовут-то хоть? – сказал он, когда она уже уходила к лесу.
Девчонка остановилась и чуть глянула через плечо. Задумалась, осматривая чащу, повернулась и, улыбнувшись на прощание, сказала:
– Зови меня Плакса.
Через пять минут с Федора спали кандалы. Паучок упал в снег и тоже исчез, а остальным Федор помог сам. Когда все размяли руки и шеи, он вытащил из кармана мешок и нашел их амулеты с янтарями, в том числе те, что служили для переходов. Раздал каждому и перед тем, как исчезнуть в янтарной вспышке, еще раз глянул в сторону чащи.
– Спасибо, Плакса.