Одиночка.
Так противно осознавать, что ты ничтожен. Чимин это понимает уже в сотый раз, и это чувство с каждым разом становится всё более склизким и удушающим.
Парень хлопает дверью, скидывая верхнюю одежду на стул под сонный непонимающий взгляд Чонгука, и падает на свою кровать, сразу поворачиваясь к стене.
— Э. — хриплый голос Чона пробивается сквозь мысли. — Ты чего пришёл... А где Джин?
— Он не придёт. — отрезает Чимин, силой жмуря глаза и прижимая к себе руки.
Слышит, как Чонгук вздыхает и поворачивается на спину, поправляя одеяло. Покашливает, шепчет что-то недовольно.
— Ну и атмосферу навёл тут. — Пак выдыхает былые эмоции и делает усилие, чтобы перевернуться в сторону кровати друга. Иначе он просто расплачется.
— А что не так? Лучше объясни, что происходит. — Гук смотрит в одну невидимую точку на потолке, чувствуя, как жар блуждает по ногам и поднимается к самой шее.
— Я ударил его. — Чимин говорит это слишком спокойно, засовывая ноги под одеяло. — Так что теперь я тоже болен, но морально.
— Чего... Джина что-ли? — Чонгук поворачивает голову, изучая странное выражение лица друга напротив. — Ты говорил, что ты никогда не поднимешь руку на него, разве нет?
— А что, тебе его жалко? — Пак хмурится наигранно. — Я и не хотел поначалу-то... А он наговорил многое. Клевета это всё...
— Может, ты просто правду принимать не умеешь, а? В это бы я больше поверил.
Оба замолкают. Чимин улетает куда-то в себя, а Чон снова впадает в дрёму.
Больно понимать, что сам себе, по сути, — враг. Больно осознавать, что в душе полная неразбериха, а помочь некому это разгрести. Больно догадываться, что это всё — лишь начало, до такой степени, что хочется выть и лезть на стены. Чимин силится, сжимает ладони в кулак и всё жмёт в груди. Дышит отрывисто, покрывается мурашками, лезет под одеяло, заворачиваясь по самую макушку. Утыкается лицом в подушку и выдавливает беззвучный плач. Он чувствует на костяшках правой руки чужую засохшую кровь. Должен ли он был так поступать? Не должен был. Но поступил. Как и всегда, внутренние враги побеждают перед здравым смыслом.
Домыслы о том, что слова Джина могут быть горькой правдой, только больше царапают сердце. Чимин настолько наивен в своих чувствах, что верит всему, что видит и что ему нравится? Он действительно такой?
Агрх, это ужасно. Чимин сжимается в комок изнутри с чувством, словно сейчас всё выйдет наружу. Поджимает ноги и прижимается к стене. Отчаянно пытается с нею слиться.
— Чимин блин, а. — слабо, но недовольно бормочет Чон. — прекрати ворочаться...
А Пака одолевают старые ощущения. Иронично. Голова тяжёлая, кажется, что сейчас просто потянет за собой к полу, под кровать. Уши горят из-за беззвучного плача. Чимин давно ведь не плакал, да? А сейчас и не может нормально. Только странные звуки, похожие на хрип, и отсутствие воздуха под одеялом.
Он сжимает зубы, понимая, что всё возвращается. Он точно слышит этот железный стук. Но теперь он не похож на тот, что настиг парня совсем недавно. Это — тот самый лютый ужас, который несётся на Чимина с огромной скоростью, с визгом и невыносимой дрожью.
Чимин резко закрывает уши руками, запутывая волосы и сжимаясь как можно сильнее. Лишь бы исчезнуть, вот сейчас, СЕЙЧАС!!!
— Прошу, оставь меня, я. — шепчет он, задыхаясь, выдавливая из себя горячие слёзы, которые сразу впитываются в белизну постельного белья. — Пожалуйста, я столько... Раз... — кусает губы, а челюсть дрожит. — Просил...
Дыхание учащается, а сердце слышно в закрытых ушах, кровь, кажется, бьёт в голову гигантским напором, Чимин всё ближе слышит стук колёс.
— Нет...
«Чучух-чучух» уже отбивается в висках, Пак хватает ртом воздух.
— Нет, ты не можешь...
Уже слышен гудок паровоза. Пронзающий, громкий, сбивающий всё внутри в смятку.
— НЕТ!!!!!!!
...
Чимин резко приподнимается, сбрасывая с себя одеяло, тем самым отпихивая от себя испуганного до ужаса Чонгука, который последнюю минуту тряс его, как ненормальный, прося отпустить это дурацкое одеяло. Раскрыв глаза, полные ужаса и страха, Пак пытается ртом схватить как можно больше кислорода, а по щекам текут слёзы, заливаясь в уголки губ.
— Ч-чимин, ты в порядке, эй...? — Чон едва дышит, присаживаясь на чиминову кровать, сам, завёрнутый непойми во что, покрывшийся мурашками. Голова раскалывается, лишь бы лечь, но Чонгук крепко держит Чимина за предплечье, не позволяя тому опуститься на подушку. — Напугал меня до ужаса, ты что творишь... — Чон в шоке заглядывает в лицо другу, а тот нечитаемым мутным взглядом прожигает дверь, другой рукой стирая слёзы с покрасневших щёк. Да и сам он весь красный, помятый, с опухшими губами и веками от слёз. Всё ещё кажется, что вот-вот у него снесёт крышу, но звуки ушли. Пак надеется, что больше не вернутся.
Медленно поворачивает голову, сталкиваясь с обеспокоенным взглядом Чонгука.
— Чего молчишь! — у Гука глаза красные, а ладонь горячая, обжигает предплечье и заставляет Чимина немного прийти в себя.
— Я. Не хотел пугать тебя, Чон. — Чонгук убирает руку и поправляет покрывало на своих плечах, всё ещё считывая эмоции друга на его лице.
— Я думал, ты умираешь, придурок. — Гук говорит тихо, словно виновато. Всё же вытирает слезу со щеки, прочищает горло, ёжится. — Больше никогда не делай так, понял...
Такое поведение друга вызывает у Чимина лёгкую улыбку. Она похожа на луч солнца среди тяжёлых капель дождя. Паку становится легче. Он спускает ноги на пол, хлопает Чонгука по плечам и ведёт того на место, в кровать.
— Представь, что это был сон. Бредовый сон из-за высоченной температуры. — улыбается и убирает мокрые смявшиеся пряди волос со своего лица. Садится рядом с Чоном и поджимает губы. — Прости, что заставил волноваться. Ты же не знал... У меня такое случается. Точь-в-точь, как сейчас. «Правда, последний раз с такой силой было довольно давно...»
— Смотри мне. — обессиленно шепчет младший и отворачивается к стене. Да, сейчас он не до конца понимает, что произошло. И Чимин благодарен за это. Больше всего он не хотел, чтобы кто-то узнал о его самом большом страхе.
Он направляет взгляд в раскалённое небо за окном. И смотрит долго, не моргая, с немым вопросом:
«Когда Ты поможешь мне?»
***
Чимину тогда было восемь. Ненавидит сейчас эту цифру всей душой. Пусан был большим, интересным. Хоть люди и разные, иностранцы захаживают, но всё кажется похожим друг на друга, просто имеющим маленькие отличительные черты.
Чимин был баскетболистом. Точнее, просто любил баскетбольный мяч и носил огромную баскетбольную футболку своего брата, опоясывая её шнурком, чтобы не развевалась, как парус на пусанских ветрах.
Он заглядывал в рот своему хёну, когда тот рассказывал о своих матчах и тренировках. Маленький Пак тогда хотел быть, как его брат: высоким, хорошо сложенным, смелым и умным. А вот брат... Его не замечал. Футболку хотел выкинуть, это Чимин подобрал и присвоил себе. Был таким радостным в тот день... Ходил по дому в ней с мячом, обнимал его и чувствовал себя лучшим, как его брат.
Но...
Всё обернулось так, что вскоре Чимин остался один. Больше всего он ненавидит тот факт, что не может забыть то, что так отчаянно хочет стереть из памяти, выжечь и затоптать. Но, как назло, помнит в малейших деталях.
Он помнит, как услышал разговор в комнате мамы. Помнит, как брат жаловался, что «мелкий постоянно под ногами мешается, а когда спрашиваешь, что ему надо, постоянно молчит и таскает мои вещи из шкафа». Чимин помнит, как мама ответила: «ну ты же знаешь, что он у нас волк-одиночка растёт. Нелюдимый, запуганный и порой странный. Весь в деда. Надо было свекрови его отдать на время, пока я не могла уделять ему должное внимание». Пак помнит, как он тогда мало что понимал, но дедушку было жалко и запомнилось одно лишь слово «одиночка». Помнит, как убегал с того момента каждый раз, когда брат приходил домой и долго не решался выйти, а если выходил, то путался под ногами и заглядывал в глаза. Помнит, как отчаянно стал искать во всех книгах, что же значит это злое слово, которое мама произнесла в тот день. Он всё помнит. И точно знает, что именно тогда, в восемь лет, он стал уходить от мира в книги. Он спал с ними в обнимку, водил пальцем по строчкам, которые мало понимал, он любил, как выглядят буквы, а однажды нашёл в комнате отца тонкую книгу со стихами.
Чимин забрал её себе и засунул под матрас. Он не мог понять, о чём идёт речь, но ему нравилась обложка и красивые листы, украшенные рисунками. Лишь в шестнадцать лет он решился прочитать книгу от начала и до конца.
Он сидел на полу, оперевшись спиной о бок кровати, поджав к себе колени. Палец по привычке водил по строчкам. Это гипнотизировало.
Именно в тот день Чимин прочёл стих, который потом стал сопровождать его всю жизнь:
«Знаешь ли ты?
Такие полудни, когда
Разлетишься вот-вот без следа,
Как колокольный звон —
Летит одиноко он,
И срывается одиноко.»
В этих строчках Пак до сих пор видит себя. В моменты, когда всё идёт явно не так, он убеждается в том, что снова разлетается, но никак не может разлететься без следа. И каждый раз, крича в подушку, он одиноко срывается, понимая, что он — один на один с этим дурацким прогнившим миром.
То, что он прогнил, Чимин узнал в те самые восемь лет, когда, стоя на перроне рядом с чемоданом матери, смотря на её профиль виновато снизу вверх, он услышал слова:
— За Чимина не беспокойся, он, раз так ведёт себя, хорошо справится один. Оставь его. Он умнее, чем кажется.
Это она говорила его брату, хлопая того по плечу. А потом его ответ с ухмылкой добил детские чувства:
— Не волнуйся, он ведь сам делает всё, чтобы его родные его не любили. Я порой думаю, это точно твой сын? Почему он ведёт себя так? Я всегда был прилежным!
Чимин медленно посмотрел на брата и больно наступил тому на ногу. Он не мог больше терпеть, и слова о том, что он не понимает шуток, не работали. Дальше — всё, как в тумане. Драка, резкий толчок в плечо, потеря равновесия, железный стук колёс, гудок...
Пак порой забывает про момент, когда его схватили за шиворот, тем самым перекрывая кислород, поймав на руки. Он всё ещё там, в том дне, на краю платформы, лицом к лицу с проезжающей мимо электричкой. Он помнит лишь те слова. А вот лицо брата, к счастью, помнит смутно. Хён уехал почти сразу после того дня.
Так Чимин и остался со жгучим чувством одиночества под сердцем. С чувством, того, что его бросят, разлюбят, кинут, обманут, подколят и оттолкнут.
***
Воздух кажется слишком чистым этим вечером. Может потому, что Чимин выплакал за раз всё. Прошла уже неделя с той страшной панической атаки, но Пак всё ещё чувствует себя странно. Старается не встречаться с Джином и теми придурками, всё ходит за Гасон и на её вопросы не отвечает. Только мычит в ответ и постоянно теребит чёлку. Не носит очки, не хочет смотреть людям в глаза. Просыпается каждый раз какой-то стыд за себя.
На пары к госпоже Ли всё это время не ходил. Не может переступить порог. Но в мыслях — всё ещё желание довести дело до конца.
— Ты придумала план? — спрашивает он у подруги, сидя на теннисном столе, что на спортивной площадке. — Я жду.
Девушка смотрит с прищуром, затягивает потуже хвост на макушке и спокойно отвечает:
— План уже давно есть. Вот только ты пока не в духе для него.
— Да ты издеваешься, что за стандарты?
— Я же говорила, что много подводных камней.
— Последние дни ты очень странная.
— Я-то? На себя посмотри. И так тихий, так сейчас ещё и забитый. Как ты в таком состоянии пойдёшь к моей сестре? Ей самой поддержка нужна.
Пак несколько раз моргает и протирает глаза. Потом опускает взгляд на свои руки.
— Вы же не близки, с чего ты вообще заботишься о том, что ей нужна поддержка?
Молчание в ответ.
Чимин выдыхает и встаёт на ноги. Берёт кончик волос Гасон и наматывает на палец.
— Тебе лучше быть честной со мной. — смотрит, приподняв бровь, отпускает её волосы и хлопает удивлённую девушку по плечу. — Имей в виду.
От удивления та кашляет и провожает парня взглядом. А тот, засунув руки в карманы, идёт в тень от большого дерева, что в центре аллеи.
В кармане жилетки вибрирует телефон. Гасон задумчиво поднимает трубку.
— Чего... Это ты, Чонгук? Ты разве не должен был удалить мой номер полтора года назад? - взгляд куда-то в сторону мужского общежития.
— Гасон. Кхм... У нас проблемы...
— Какие у НАС могут быть проблемы? — девушка возвращает взгляд на далёкую фигуру Пака впереди.
— Госпожа Ли ищет Чимина.