Университет Отто Ницше

Передо мной встал вид на огромное, солидное здание. Ничего не поделаешь, ведь ради этого я и переехал в Кейдельберг. Взяв себя в руки, я сделал несколько шагов вперед. Пустые, заиндевевшие скамейки, голые деревья, наклонившиеся от ветра в сторону университетских стен, всё казалось частью одного строгого, неумолимого пейзажа. Я чувствовал себя крошечной фигуркой на макете, который кто-то собрал для наглядной демонстрации понятия "одиночество".

Открыв тяжелую дубовую дверь, я тут же почувствовал себя неловко. Внутри был настоящий муравейник. Шум голосов, смех, скрип паркета под десятками ног, хлопанье дверей аудиторий. Люди переплетались друг с другом, образуя живые, бурлящие островки. Они все знали, куда идти. Я - нет.

Пробравшись вдоль главного коридора, усыпанного объявлениями и следами от скотча, я наконец увидел нужный номер на табличке. Опаздывать в первый же день не хотелось категорически. Сделав глубокий вдох, я вошел.Гигантский амфитеатр, наполненный гулом. Студенты хаотично рассаживались, перебрасывались репликами, доставали конспекты. Запах мела, старой бумаги и влажного сукна. Моё внимание на секунду приковала огромная, темно-зеленая доска, чистая и ждущая. А потом я заметил его. В самом дальнем, верхнем углу аудитории, почти на галерке, сидел человек. Строгий профиль, светлые, почти бежевые кудрявые волосы и такой же бежевый пиджак. Он не суетился, не разговаривал. Он наблюдал. 

Его спокойный, пронзительный взгляд скользил по толпе, будто фиксируя невидимые мне связи: кто с кем говорит, кто кого избегает, где зарождается конфликт, где - фальшивый смех. В его лице читалась не злость, а холодная, всепонимающая усталость, будто он видел всю боль мира и давно перестал удивляться ей. И вдруг этот взгляд, будто луч прожектора, резко нашел меня в дверном проеме. Он не смягчился, не выразил интереса. В нем был просто огонь безразличной констатации: "А, и ты ещё один". От этого взгляда по спине пробежали мурашки, на плечи словно упали невидимые булыжники. Я поспешно отвел глаза.

И сразу же кто-то грубо толкнул меня в спину, проходя мимо."Эй, не стой на проходе, шкаф!" - буркнул парень на добрых двадцать сантиметров выше меня, даже не остановившись."Извини... я... задумался", - пробормотал я ему в спину, чувствуя, как горит лицо.Такого уже было достаточно, чтобы я почувствовал себя выжатым. Я прокрался вниз, к свободным местам в середине амфитеатра.

Найдя свое место, я стал с преувеличенной сосредоточенностью расставлять ручку, тетрадь, учебник. Передо мной, за два ряда, сидели две девушки. Одна, с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, что-то живо и тихо рассказывала, жестикулируя. Вторая, с темными, гладкими волосами до плеч, слушала, подперев голову рукой, и улыбалась. Они сидели так близко, их плечи почти соприкасались, и в этой позе была такая естественная, отточенная временем близость, которая снова заставила меня почувствовать себя посторонним. Я уткнулся в тетрадь.В аудиторию тяжело, словно корабль на всех парусах, вошел профессор. Его тучная фигура отбрасывала на доску внушительную тень. Он шумно опустил на кафедру стопку потрепанных книг.

"Господа, - начал он, не дожидаясь тишины, - сегодня мы продолжим разговор о природе отчуждения в современном обществе. Откройте, если успели купить, учебник Ницше. Остальные - пишите. Или спите. Но тихо".Лекция потекла своим чередом. Голос профессора был монотонным гудением, в котором лишь изредка проскальзывали острые, как бритва, мысли. Я пытался конспектировать, но мысли путались. В спину мне по-прежнему будто впивался тот ледяной взгляд с галерки. А впереди две девушки то перешептывались, то одна из них - та, что с пучком - писала другой что-то на полях конспекта, вызывая сдержанную улыбку.Когда пары наконец закончились, я, словно выпущенный на волю, потянулся в библиотеку. Первое задание уже висело на горизонте - эссе по философии. Нужны были источники.

Университетская библиотека была другим миром. Царство тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц, скрипом стульев и сдержанным кашлем. Воздух был густым от запаха старых книг, пыли и древесины. Я бродил между бесконечными стеллажами, разыскивая нужный раздел. Наконец, я нашел его - полки, уставленные мрачными томами по немецкому идеализму. Нужная мне книга, старый фолиант в потертом переплете, притаилась на самой верхней полке.Осмотревшись и не найдя стремянки, я встал на цыпочки и потянулся. Пальцы едва коснулись корешка. Я подпрыгнул, ухватился за него и потянул на себя. В тот же миг соседний, плохо стоящий том по средневековой европейской литературе качнулся, а за ним, как костяшки домино, еще три или четыре тяжелых книги сорвались с полки.Грохот в тишине библиотеки прозвучал, как взрыв. Все застыли. Книги с глухим стуком шлепнулись прямо на широкий дубовый стол, заваленный бумагами. За этим столом, окруженные стопками конспектов и раскрытыми томами, сидели те самые две девушки из аудитории.

Я замер, обливаясь холодным потом. "Вот и всё, - пронеслось в голове. - Теперь точно все кончено. Они подумают, что я идиот".Рыжеволосая девушка вздрогнула от неожиданности, но не вскрикнула. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня. Не раздраженно, а с любопытством. Затем ее взгляд упал на одну из упавших книг. Она подняла ее. На обложке мрачнело готическим шрифтом: "Тантал. Трагедия бесконечного страдания в позднем Средневековье".Она подняла на меня глаза, и в уголках ее губ заплясали усмешки."Намёк принят, - сказала она звонко, на всю библиотеку, не обращая внимания на осуждающие взгляды. - Так ты считаешь, наши исследования по куртуазной лирике слишком жизнерадостны? Что ж, точка зрения. Надо добавить трагедии, а то мы тут совсем расслабились."

Ее подруга с темными волосами сначала прикрыла лицо рукой, но ее плечи затряслись от беззвучного смеха. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было ни капли злости - лишь искреннее веселье от абсурдности ситуации."Я... я ужасно извиняюсь, - начал я бормотать, подходя и судорожно пытаясь собрать разлетевшиеся фолианты. - Я просто не дотянулся...""Расслабься, - прервала его рыжая. - Эта полка - местная ловушка. Она сбрасывает книги на каждого второго. Мы уже думали табличку повесить. Я Зельда, а это - Ганетта."Ганетта кивнула, все еще улыбаясь, и помогла мне собрать книги."Барнар, - выдавил я, чувствуя, как паника отступает, сменяясь странной, непривычной легкостью. Вместо ожидаемого презрения - шутка. Вместо раздражения - помощь. Это было так ново."

"Ну что, Барнар, - сказала Зельда, ставя "Тантала" поверх своей стопки, - раз уж ты так рьяно взялся снабжать нас мрачным чтивом, может, сядешь с нами? А то у нас как раз не хватает человека, который может устраивать книжные лавины по первому требованию. Это полезный навык."И я сел. Не как равный, а как принятый по странному, случайному капризу. Но это было больше, чем у меня было всё утро. Я слушал, как они спорят о каком-то тезисе, вставлял робкую реплику, и Зельда тут же парировала ее остроумным замечанием, но без колкости. Ганетта что-то тихо объясняла, и ее спокойный голос действовал умиротворяюще. В тот момент, в лучах пыльного библиотечного света, среди гор книг, я почувствовал не панику, а первую, робкую искорку чего-то, что могло бы стать... своим. Пусть это и началось с грохота падающих фолиантов.