Исповедь в движении
Прошла неделя. Тишина стала привычной, но от этого не менее болезненной. Кира механически ходила на занятия, преподавала, но сама не танцевала. Не могла. Вся боль, обида и тоска застряли комом в горле, не находя выхода.
В очередную бессонную ночь она пришла в студию. Пустая, темная, она казалась отражением ее состояния. Она не включала свет, лишь упавший с улицы свет фонаря выхватывал из мрака блестящую сталь пилона.
Она не готовила связки, не думала о технике. Она просто включила музыку. Тягучую, полную тоски и гнева. И позволила телу двигаться так, как оно хотело.
Это не был танец. Это была исповедь.
Каждое движение было криком. Резкий бросок к пилону — это была ее ярость на Максима за его слова. Долгое, мучительное скольжение вниз — это было отчаяние от одиночества. Внезапный рывок, заставляющий сердце бешено колотиться, — это была тоска по нему, по его рукам, по его смеху.
Она выкладывала в танец всё. Все те эмоции, которые копились все эти дни и которые она боялась выпустить наружу. Она плакала, но слезы смешивались с потом, и это было очищением.
Она не знала, что в это время Максим, не в силах сидеть дома, бродил по ночному городу. Его ноги сами принесли его к знакомой студии. Он увидел свет в окне и замер. Он видел ее тень, видел это отчаянное, разрывающее душу движение.
Он смотрел, не дыша, и впервые по-настоящему понял. Понял, что ее танец — это не просто красивые па. Это ее язык. Способ выразить то, для чего нет слов. И сейчас она говорила с ним. Говорила о своей боли так громко, что стекла, казалось, дребезжали.
Когда музыка стихла, Кира, обессиленная, опустилась на пол. Она сидела, обняв колени, и тихо плакала. Но это были уже другие слезы. Слезы облегчения.
Максим не вошел. Он не смел. Он просто стоял в темноте и смотрел на нее, понимая, что стал свидетелем чего-то самого сокровенного, что есть в ее душе. Он видел не сильную и уверенную в себе танцовщицу, а хрупкую, израненную девушку, которую он сам и обидел.
Он тихо развернулся и ушел. Но в его сердце что-то перевернулось. Он наконец-то услышал ее. Услышал то, что она не могла сказать ему словами. И в этой тишине, после ее безмолвного крика, родилось новое понимание. И, возможно, надежда.