Последний грифон
Я слышу во тьме ночной неприкаянный крик. Возник предо мной и лик: клюв беззубый, огромный хвост, то ли нечисть, то ли нежданный гость. Когти его собирают земную кору, на крыльях его держится свод небесный; за ним наблюдаю и ничерта не пойму – я умру второй раз или снова воскресну?
Всю мощь животного мира Всевышний собрал в нём. Стройный, когтистый, с покрытою стилом главой, с непобедимою силой – раскрыв песчаные крылья, вверх по небу взлетает грифон.
Я пришёл рассказать себе сказку. Как грифон, враг лжи и соблазна, все свои снасти сложил. Он владелец несчастий и счастья, страж сокровищ – бесстрастный, нельстящий, страж покоенных и утопающих. На его лапах – оковы. Снова и снова он не может взлететь. Я хотел бы его воспеть; но кончается моё слово.
Я нашёл его в луже крови. Над ним метались всё снова и снова грязные птицы. Летали и ждали, когда его разум затмится. В глазах его было боли больше, чем в песнях старейшин, во взгляде – страха поменьше, чем в глазах молочных котят, что в глаза никому не глядят. Что видят они? Может, сны – о победах и войнах, задушивших их прежде оковах и снова по кругу идут. Не может же быть такого, чтоб молочный котёнок не мечтал пережить войну. Или битву – хотя бы одну.
И лапы его не хотели б увязнуть в крови. А снились ему совсем не цветные сны. Совсем не бабочки, песни и вёсны – одна за другой. Молочный котёнок – уже практически взрослый, он с матки мечтает прожить эту жизнь войной.
И не думает он возбуждённо о летающих негде грифонах, не покрыты его мечты о были и небыли толстой пылью, как на разбитом зеркале.
А он, котёнок, выдумщик лучших затей, мечтал лишь о том, чтоб улететь. Он злости не понимал, что засела в глазах отцов, слёз своей матери не принимал, он хотел ускользнуть от оков, почувствовать дикую даль, распахнуть свои крылья над морем и по-дикому, по-грифоньи исчезнуть в мечтах. Там, где лжи и противных услад попросту нет – лишь правды горький, едва заметный след, на богом позабытом небосклоне. Котёнок к правде склонен: он небом порождён, отсюда любит бегать под дождём, под солнцем сильно хохотать, любить и попросту мечтать.
Он вырос, насытился, но не снимал оков – на могиле у матери был абсолютно суров: смерть – это новая жизнь, не к чему слёз разводить. Грифонов полёт позабыл, отцовскую злобу простил, не мечтал улететь в даль – и вообще, по правде сказать, больше никогда не мечтал. Никогда, ни о чём: суровому воину всё ни по чём, большие проблемы и реки едва задевают колени. Забыв про свободу, продал он дождливую воду, и сам себя сковал в крепкие стены.
Я вырос. Душа моя вместе со мной. Мечтами больше не болен мой разум, только воет и тихо поёт сердце моё. Его крик я забыл: крик совести – не могу. Сколько царапин наставил я придуманному врагу?
Лежит предо мной мечта. Задушена мной она, я всё защищал: Родину, мать, отца. Только её не смог защищать до конца. Она лежит предо мной, никому не нужная правда – нет мне дороги обратно, негде скрыться убийце. Я стою здесь, на месте убийства, мне и горько, и больно, и стыдно: лежит предо мной он – мой последний грифон.
Легенда. Я верил в неё в детстве. Мне в голос твердили: бред всё, и нет никаких грифонов. Только я смог поверить в звон тот, только я мог сломать оковы, но не сделал того – и снова земле предаюсь. Всех схоронил: Родину, мать, отца. Больнее всего смотреть на могилу ту, которую вырыл сам совсем не врагу: лишившись последнего сна – там, где я лишил своей веры мечту.
Я хочу тебе рассказать о последнем своём грифоне, рыдая при этом навзрыд – может быть, взлетел он снова с тех мест, где был ложью зарыт.
Он в грусти видел радостные сны. И в полубогах он увидал уродов, в танце осени – песню весны, во власти – голос народа. В героях он видел убогих, в убогих он видел героев, в свободе он видел стены, он сам наблюдал, как преданный друзей своих продаёт. Он всё видел, всё слышал, всё ведает – об этом его полёт.
Мы – твари земные, что предками наделены лишь дважды парой лап, пустой головой и хвостом, свои разумы сами должны наполнить мыслью чужой. В чём смысл поражения, если придёт месть? В чём смысл рождения, если придёт смерть?
Мы сами привыкли душить живое, ломать прекрасное, крушить новое и взрывать безопасное. Виноват не убийца в смерти: весь наш мир за это в ответе. Он воспитал и в крови, и во лжи того, кто про душу забыл. Виноват ли тот, кто в кровавом, погрязшем в омуте мире родился, увы, и живёт? В этом мире две роли: тот, кто убил второго и тот, кто подставил живот.
Совершенно бесспорно, всё в этом мире повторно: лапой котёнка предки его снова убили грифона.
Я кричу. Слышу в ответ долгий пронзительный крик. Крик радости, боли, горечи и несчастья. Пронзает меня он снова на самые мелкие части: глас правды, раскаянья, и проигравшей лжи. В памяти крепко лежит возникший предо мной лик.
Я кричу, у мечты попросив прощения,
За убийства, за ложь, за отмщение.
В ответ слышу крик –
Грифона. Родного.
Последнего.
Небом забытого.
Моей головой убитого.
И, словно несбывшийся сон, я верю: по небу взлетит мой грифон. Раскроет свои песчаные крылья он снова над проклятым миром, и крикнет, прогнав всю лесть: так будет, было и есть.
Так будет весь мир с ним.
Тихим голосом, нежно: Аминь.