Сквозь отражение

Время перестало быть линейным. Оно превратилось в череду мгновений, выхваченных из потока: утренний кофе с отражением в тёмном окне; тихие разговоры на диване, когда слова были не так важны, как сам факт их произнесения; случайные прикосновения — к руке, к плечу, к спине, — которые больше не заставляли вздрагивать, а лишь фиксировали: «Я здесь. Ты здесь».

Джисон всё ещё вёл свой чёрный дневник. Но теперь записи изменились. Вместо отчётов о наблюдениях — обрывки мыслей, странные стихи, которые он не писал со школы, зарисовки поведения Минхо, лишённые осуждения. Он записывал, как Минхо морщит нос от запаха слишком крепкого чеснока в соусе («Это всё же неприятно, хоть и не смертельно»), как он в полудрёме шевелит пальцами, будто перебирая струны невидимой арфы, как замирает и прислушивается к чему-то далёкому, улавливая звуки, недоступные человеческому уху.

Он снимал на камеру. Неловко, по-любительски. Утро. Минхо, спящий на боку, пряча лицо в подушку, одна рука вытянута на его месте. Взгляд в кадре был нежным, личным. Он снял его за фортепиано — не во время репетиции сложного пассажа, а когда тот наигрывал что-то простое, меланхоличное, глядя в окно на дождь. Снял их переплетённые на столе пальцы рядом с двумя пустыми чашками.

Это была не коллекция улик. Это был дневник выздоровления. Или погружения. Он уже не мог сказать.

Вечер выдался тихим. Они ужинали — Джисон ел лапшу, Минхо лишь пил красное вино, которое почти не содержало танинов, и следил за ним взглядом. Воздух в доме был тёплым, насыщенным запахом еды и мирного молчания.

— Я так и не спросил, — начал Минхо, медленно вращая бокал в пальцах. — Настоящее имя. «Джейсон Пак»… это же не твоё имя, да?

Джисон отложил палочки. Сердце, привыкшее за эти дни биться ровнее, снова сделало тревожный прыжок. Правда. Ещё один слой лжи, который нужно было снять.
—Нет, — тихо сказал он. — Это легенда.

Он поднял на Минхо глаза, встречая его спокойный, принимающий взгляд.
—Меня зовут Джисон. Просто Джисон. Фамилии… не так важны. Я её давно не слышал.

— Джисон, — произнёс Минхо, словно пробуя слово на вкус. Оно звучало на его языке иначе — мягче, глубже. — Подходит тебе. Лучше, чем Джейсон. Оно… настоящее.

Джисон почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он сказал это. Отдал последний кусочек своей старой, сгоревшей жизни.
—Теперь ты знаешь всё. Всё, что было важно. Я — Джисон. Бывший сирота. Бывший журналист, который провалил своё главное расследование, потому что влюбился в свой объект.

Он попытался улыбнуться, но получилось криво.
—Доволен? Ты выиграл. Полностью.

Минхо не ответил сразу. Он отставил бокал, встал из-за стола и подошёл. Не торопясь. Он сел на корточки перед креслом Джисона, взяв его руки в свои. Его ладони были прохладными, но твёрдыми, надежными.

— Ты ошибаешься, — тихо сказал он. — Я ничего не выиграл. Я… получил дар. Самый невероятный и незаслуженный.

Он поднял взгляд, и в его тёмных глазах горел такой сложный клубок эмоций, что Джисон замер.
—Ты не провалил расследование, Джисон. Ты провёл самое глубокое расследование из возможных. Ты раскопал не скандал, а… душу. Мою душу, которая, как я думал, давно истлела. Ты увидел за маской айдола — вампира. А за вампиром… просто одинокое существо, которое забыло, каково это — чувствовать.

Он прижал его ладони к своей груди, где под тонкой тканью рубашки билось сердце — медленно, редко, но билось.
—Ты не журналист, — прошептал Минхо, и его губы тронула та самая, частная, настоящая улыбка. — Журналисты ищут факты. А ты… ты искал правду. И нашёл её там, где её не должно было быть. Во мне. Ты — не неудавшийся шпион. Ты — хитрый, бесстрашный лис, который сумел обмануть самого древнего хищника в его же логове. Не чтобы убить. А чтобы… остаться.

И он потянулся вверх, одной рукой обняв Джисона за шею, и поцеловал его. Это был не поцелуй отчаяния, не поцелуй голода или проверки границ. Это был поцелуй дома. Признания. Глубокий, медленный, безмятежный. В нём был вкус дорогого вина, вечной прохлады и чего-то нового, едва зародившегося — тепла, которое Минхо, казалось, учился вырабатывать специально для него.

Когда они разъединились, лоб к лбу, дыхание смешалось.
—Мой хитрый лис, — повторил Минхо, и в его голосе звучало благоговение. — Ты украл не секреты. Ты украл меня. И я сдаюсь. Безоговорочно.

Джисон не нашёл слов. Он обнял его, прижал к себе, чувствуя под ладонями кости плеч, прохладу кожи, тихую, древнюю силу. Он закрыл глаза. Здесь, в этих объятиях, не было ни прошлого, полного страха и лжи, ни неопределённого будущего с тенью Феликса на горизонте. Было только настоящее. Это хрупкое, немыслимое, чудесное настоящее.

Они оставались так долго, пока за окном ночь не поглотила последние отсветы заката, и город не зажёгся миллионами огней — каждый в своём окне, со своей историей.

Позже, лежа в постели, Джисон слушал ровное дыхание Минхо. Он смотрел на часы на своём запястье — тёмный экран молчал, кнопка экстренного вызова не была нажата. Он чувствовал её вес. Не как оковы. Как обещание.

Он повернулся и в полумраке разглядывал профиль Минхо. Скульптурный, прекрасный, вечный. И абсолютно беззащитный перед ним. Он протянул руку, едва коснувшись его щеки. Минхо приоткрыл глаза, в них отразился свет луны.

— Всё в порядке? — прошептал он, голос сонный и тёплый.
—Всё, — ответил Джисон. — Просто проверяю, что ты настоящий.

Минхо улыбнулся, взял его руку и прижал к своим губам.
—Настолько, насколько это возможно. И буду стараться быть ещё настоящей. Для тебя.

За окном их мира, в городе из стекла и стали, жизнь шла своим чередом. Где-то Сынмин листал новые архивные дела, насторожившись, но уже не от страха за друга, а от желания понять всю картину. Где-то Хёнджин, в своей студии, впервые за долгое время рисовал не чёрные розы, а эскиз лица — угловатого, с пронзительным взглядом и редкой улыбкой, стараясь уловить не боль, а сложную, тревожную нежность. Где-то Феликс, с бокалом тёмной, густой жидкости в руке, смотрел в пустоту, пробуя на вкус не страх, а странное, новое чувство — ответственность. А где-то Банчан и Чанбин, чувствуя сдвиг в энергии группы, молча договаривались быть настороже, чтобы уберечь то хрупкое равновесие, что установилось.

Но высоко над всем этим, в стеклянном доме на холме, двое существ — одно, познавшее века одиночества, и другое, сбежавшее от своего прошлого, — нашли друг в друге не спасение, а отражение. Не идеальное, не лёгкое, но своё.

Джисон придвинулся ближе, и Минхо, не открывая глаз, обвил его рукой, притянув к себе. Прохлада его кожи уже не пугала, а успокаивала, как прохладная сторона подушки в летнюю ночь.

— Завтра, — прошептал Джисон в темноту, — я испеку что-нибудь. Пирог. Никогда не пёк, но научусь.

— Буду ждать, — тихо ответил Минхо, и в его голосе прозвучала улыбка. — И съем. Даже если будет невкусно.

— Лжец, — усмехнулся Джисон.
—Для тебя — никогда.

Они замолчали. Снаружи зашумел ветер, застучал по стеклу дождь. Но внутри было тихо и спокойно. Дорога впереди была неизведанной, полной тёмных поворотов и старых теней. Но они шли по ней теперь не порознь — охотник и жертва, расследователь и объект. Они шли вместе. Хитрый лис и его древний, вечный дом. И этого, впервые за очень долгое время для обоих, было достаточно.

Открытый финал.