истории с фикбука

  One_more_Tale   

  Чунмён ломает ноутбук. И это, пожалуй, действительно, событие, тянущее на локальный апокалиптический пиздец. Потому что Чунмён не ломает ничего. У него в комнате бардак, а в жизни все разложено по полочкам. Представить, что он разъебет дорогую технику, просто посмотрев клип на ютубе, выданный паскудной рекомендацией - что-то из разряда невозможного. Чунмён - это оплот спокойствия, благотворительная служба в лапах эсэмовского ада. Он умеет делать людям вокруг хорошо. Пусть и рассчитываясь собственными выжженными дотла нервами.

Чунмён ломает ноутбук. Не выдерживает на середине клипа и швыряет его в стенку, до разломанных микросхем и вылетевшего из пазов процессора. Вряд ли это его заботит, чтобы он бежал собирать это чертово устройство из осколков. Его ломает не хуже, чем компьютер. До разломанных ребер и пустоты в грудной клетке. Сердце коротит, как замкнувший процессор. Три года стучат в памяти болезненным ощущением, что этот кошмар никогда не перестанет его преследовать. Никогда не забудется, не исчезнет, растворившись под гнетом других событий и воспоминаний.

Когда в комнату заходит Сехун и видит плачевное состояние комнаты, лидера и ноутбука, то просто уходит. Лезть к старшему сейчас кажется самоубийственной затеей. Чтобы вывести Чунмёна из себя, нужно, как минимум, сорвать штук десять концертов. Он владеет собой гораздо круче всех менеджеров, со спокойной рожей выслушивая их крики на тему бездарности всех и каждого участника их группы. И если его так пришибло, то Сехун уж точно не хочет знать, почему.

Чунмён зарывается пальцами в свои волосы и упирается локтями в колени, испытывая настойчивое желание начать царапать кожу до крови. Потому что ощущение, что он дошел до ручки, подкатывает к горлу кровавой тошнотой, звенит в ушах чужим голосом.

Can't lose.

Мышцы на руках напрягаются до выступающих вен на предплечьях до самых запястий. Чунмён вспоминает и падает в то время, когда он всерьез раздумывал о том, чтобы резать их. Вскрывать вдоль, а не поперек, как это делают идиоты в дурацких дорамаха про подростковую любовь. Тогда ему хотелось сдохнуть. Тогда он падал. Опускался на самое дно, не в состоянии выбраться самостоятельно. И рядом никого не было. Рядом были те, кого вытаскивать должен был он. Кого спасать и защищать должен был он.

Тот, кто должен был вытаскивать его, толкнул его в пропасть.

***

На китайскую премьеру фильма Чунмён идет. И безостановочно чувствует себя не то идиотом, не то серийным киллером, почти убийцей Кеннеди. Потому что он совершенно точно не уверен, что поступает правильно. Если его там заметят журналисты - это будет феерический пиздец. И ладно бы крики менеджера, он с этим давно смирился, но то, как его будут пытать ребята - вообще рядом не стоит. Но отказаться от этой тупой идеи он не может. Его корежит рядом с каждым постером, где он видит рожу Ифаня. И Чунмён определенно херит все свое здравомыслие, когда проходит почти вплотную к красной дорожке, прикрываясь маской и темными очками. Он надеется, что китаец его забыл. Он верит в это. В конечном итоге, он никогда особо шибко не обращал внимание на окружающих людей. В его ифанецентричном мире оставалось место только для него.

Чунмён пытается успокоиться, не сжимать пальцы в кулаки, но безбожно проигрывает, когда следом за Вин Дизелем на дорожку выходит Крис. Изменившийся. Повзрослевший и заматеревший. Три года, разбитые на кусочки, стучат где-то под ребрами, вспарывая кожу изнутри. Ему хочется сбежать. Развернуться и сбежать. Но он стоит и тупо пялится на бывшего участника их группы. На бывшего...

- Ты знаешь, ты мне нравишься. Выглядишь, как девчонка.
- Ифань, захлопнись, пожалуйста. Нас снимает камера, - улыбка натягивает губы, а по коже бегут мурашки, когда чужая горячая ладонь касается его спины, а дыхание обжигает кожу под ухом.
- Ты мне нравишься.

Чунмёну хочется уебать себя по роже чем-нибудь тяжелым. Например, ботинком Чанёля, которые он раскидывает по всей общаге. Но вместо этого он ощущает на себе взгляд китайца. Взгляд человека, который распрекрасно узнал его через всю маскировку и дурацкие темные очки от Рейбан. Ифань искусно делает вид, что всего лишь машет всем фанатам, а руку Чунмёна обжигает прикосновение и свернутая вдвое бумажка.

Он все-таки сбегает. Потому что грудную клетку полосует панической атакой и осознанием собственной потерянности. Он теряет себя в чужом взгляде, мажущем по открытой шее, под тонкой кромкой повязки для лица. Он теряет себя в горящем, пламенеющем прикосновении чужих пальцев.

Он умирает и рассыпается пеплом, когда видит в записке ровно две строчки.

Адрес отеля.

Приходи.

***

Где-то здесь он проебался. Когда, кляня все на свете и себя в первую очередь, приперся в отель. Когда поднялся на двенадцатый этаж высотного здания, направляясь к номеру - 1201. Было в этом ебанном "01" что-то от Фортуны и издевательства от судьбы. Потому что их номера складывались в сотню и в - 01. Он помнил. Считал это каждый раз, когда приходилось вспоминать об изначальной идее концепта. Где-то здесь он проебался, когда отключил телефон, наплевав на возможные последствия, и постучал в дверь.

Она открылась сразу. Он открылся тоже. Чунмён выдыхает судорожно и тяжело, болезненно. Почти мучительно, вспоминая про себя все казни египетские в порядке убывания. На саранче сбивается. Потому что Ифань сжимает в пальцах его талию и лезет руками под тонкую ткань пуловера, заставляя почти вслепую искать ручку двери, чтобы ее захлопнуть. Китаец изменился. Заматерел. Повзрослел. Их первый раз напоминал издевательство над самим понятием секса. Он помнил. И этот идиотский смех в темной комнате пекинской общаги. И собственное смущение, тлеющее на щеках раскаленными углями.

Ифань стягивает с него пуловер и ведет пальцами по открывшемуся телу, считает пальцами косточки и напряженные мышцы внизу чужого живота, не обращая внимания на смутные попытки Чунмёна удержать его движения соскальзывающими пальцами по запястьям.

- Скучал по мне? - голос китайца заставляет дрожать, до скручивающихся внизу живота жгутов и колючей проволоки. Чунмёна трясет от этого, потряхивает почти истерически, когда Крис прижимает его руки к стене за запястья, сжимает их в своих больших ладонях.

- Иди нахуй.

- Это исключительно твоя прерогатива, Су-хо.

Корейская стеснительность борется с западной развязностью. И с первых шагов проигрывает. Чунмён запоминает все россыпью разрозненных кинокадров. Ощущение мягкой постели под спиной, чужое колено между собственных пошло разведенных в стороны ног, руки Ифаня на своей коже у кромки джинс (стабильные скинни, которые больше провоцируют, чем скрывают).

Дальше кадры режутся еще мельче, до ощущений и натянутых нервов. Потому что в голове только картинка, как Крис зубами вскрывает обертку презерватива, а потом ощущение пустоты, сменяющееся толчком чужой плоти внутрь. Болезненный и глухой. Собственный вскрик тонет в его ладони, потому что Ифань все еще слишком хорошо его помнит. Помнит каждое движение, помнит строение его тела, помнит реакции. Он зажимает ладонью его рот и толкается глубже, толкается быстрее.

От ощущения чужого члена внутри хочется рассыпаться на молекулы. Чунмёна трясет под ним. И он сжимает пальцы на чужих плечах до кровавых царапин. Потому что все это безумно напоминает насилие. Только психологическое. Потому что Ифаня он хочет. До дрожи в коленках, до стонов в душевой, когда вся остальная группа уже спит, а у него низ живота сводит от воспоминаний о чужих руках на бедрах.

Ифань его насилует морально. Выжигает нервы до пепельного состояния. И это какой-то злогребучий хардкор, потому что он стонет, в голос, выгибаясь на кровати отеля класса люкс, название которого он забыл тут же, как оказался в номере. Он стонет, ловя губами чужие губы, поддаваясь чужим касаниям и поцелуям. Движениям у себя внутри, до сведенных судорогой бедер, до поднятых на носочки ног.

Они кончают одновременно. И в этом тоже дохуя издевки. Потому что Чунмён знает, что такое спать с кем-то другим. Его выкручивало тошнотой и болью, но он шел. К старшим группам, к тем людям, которые доподлинно не скажут ничего.

Секс напоминал пытку. Попытку жрать то, на что у тебя аллергия.

А сейчас он пытается отдышаться, кусая угол подушки и разжимая пальцы, убирая их с чужих плеч.

Это кажется ему безудержной ошибкой. И ощущает он себя если не шлюхой, то где-то очень рядом с этим. Сбежать хочется с удвоенной силой. Поэтому он молчит. И не говорит ничего, садясь на постели и собирая с помятого покрывала свои вещи. То, что его трясет, он понимает далеко не сразу, только когда Ифань сжимает в пальцах его плечи, не давая толком шевелиться и касается губами его шеи под линией роста волос.

- Ты пиздец дурак, что приперся сюда.

- Я в курсе.

Чунмёну это дает последний ментальный пинок, чтобы собрать себя по кускам и одеться, вырываясь из чужих рук и попросту выбегая из номера отеля. Ощущение чужого дыхания на шее сводит на нет мыслительные процессы. И ему требуется почти час бездумного шатания по городу, чтобы прийти в себя.

Чтобы делать вид, что он в себе.

***

Крутит в мясорубке собственного безумия его еще часов десять до самолета из Пекина в Сеул. И все остальные участники смотрят на него с опаской, как на бешеного зверя, который еще может держать себя в рамках, но глаза уже налились кровью, словно красная табличка краской - осторожно, убьет. Чунмён ненавидит себя. За слабость, за желание наплевать на все и вернуться. За ту непозволительную роскошь, у которой будут болезненные последствия.

Менеджера орут на него так, что закладывает уши. Чунмён слушает их, но не слышит, упираясь взглядом в линии узора на ковре. Его мысли где угодно, но не здесь. Его мысли там, где Крис отвечает на вопросы фанатов о том, как он оценивает свою сольную карьеру и такой быстрый успех. Его мысли там, где журналисты и фотографы снуют перед восходящей китайской звездой.

Сообщение с незнакомого номера в вичате заставляет отбросить телефон в другую сторону, едва не раздолбав его об стенку, а потом болезненно и мучительно искать его по кровати, сжимая в дрожащих пальцах и отвечая на сообщение.

- Я знаю, что у вас тур в Японии. Я приеду.

- Я тебя ненавижу.

Чунмёна трясет до истерики, пока он сжимается клубком на своей кровати, прижимая к груди мобильный телефон и пытаясь снова научиться дышать. Потому что это неправильно. Это плохо. Это не то, что ему надо делать. Это путь в один конец. Он знает это.

Но три года тишины звенят под ребрами ощущением пустоты и ненавистью к себе. Ненавистью и непониманием, почему так. Почему именно так, а никак иначе. А сейчас...

Сейчас пустота отступает ощущением чужого дыхания у затылка.