Качели под вишнями вишуги
- Так значит, ты влюблен в меня? – уточняет Юнги, склонив голову к плечу и чуть заметно улыбаясь.
- Нет.
Этот быстрый ответ заставляет парня замереть и распахнуть глаза, резко переводя взгляд на собеседника.
- Нет, не влюблен, - поясняет второй, пока Мин медленно успокаивается и разжимает кулаки. – Влюбленность – нечто мимолетное, поверхностное, легкое, эгоистичное и почти безболезненное. А вот любовь – чувство более глубокое, преданное и бескорыстное, оно не возникает мгновенно и не проходит просто так. Я люблю тебя, хен.
Юнги смущенно бормочет что-то неразборчивое. Он не привык, что его можно любить. Тем более, довольно неожиданно получить такое признание от парня. От этого парня. Но Тэхен обожает поступать вразрез с возлагаемыми на него ожиданиями.
- Прямо слышу философские рассуждения Намджуна, - наконец, находит он подходящие слова.
- Ну, хе-он... - притворно ноет Ким, вызывая у старшего смешок.
Хотя, вообще-то, ситуация к радости не располагает. Стены дома в заброшенном поселке не особенно защищают от мороза, но хотя бы не дают ворваться метели. Из тепла рядом – только друг и ворох грязной, затхлой ткани, собранной из всех построек. На многие километры вокруг ни одного человека. Но это, наоборот, большой плюс. В такой снегопад не хочется даже думать о том, чтобы бежать или сражаться.
Ах да, еще эти отвратительные раны никак не желают затягиваться.
Юнги глубоко вздыхает и давит крик от прошившей тело судороги: пуля наверняка была начинена какой-нибудь нейротоксической гадостью. Ему еще безмерно повезло, что она прошла навылет через грудь и спину. А ведь могла перебить позвоночник, или задеть сердце, или застрять внутри. Нет, с его крайне полезной способностью к быстрой регенерации это не привело бы к смерти, но в условиях погони затраченные на восстановление семь минут означали бы проигрыш и плен, а затем наказание за побег и продолжение лабораторных испытаний. Спасибо Тэхену – вовремя подхватил и буквально на себе протащил несколько метров, пока Мин не пришел в сознание.
Юнги мысленно возносит хвалу за разыгравшуюся непогоду, помешавшую преследователям и давшую время для передышки. Или для того, чтобы замерзнуть до смерти.
- Думаешь, лучше умереть от холода, чем во время очередного теста? – будто в продолжение этих мыслей произносит светловолосый.
- Да. – Сегодня старший мрачнее обычного.
Выцветшие пепельные волосы, бледная с сероватым налетом кожа, полускрытые опухшими веками тусклые темные глаза, болезненная худоба, испачканная в засохшей крови рваная одежда – мало кто в этот момент назовет Мин Юнги красивым. Но Тэхен помнит, каким был хен недавно: как искрились его глаза, как весело и иронично звучал голос, как сильные пальцы стискивали плечи Чимина, как он улыбался проделкам Чонгука, как помогал Хосоку подобрать нужное слово для куплета.
- Тогда это не самое плохое место, - решает младший, выдыхая легкое облачко пара. – Я рад, что мы оба здесь. Ведь не придумана еще беда, с которой мы с тобой не справились бы! Вместе, хен! – На мгновение глаза Тэхена вспыхивают прежним огнем, завораживая пепельноволосого.
Юнги с мягкой улыбкой разглядывает Кима и видит не хрупкий силуэт, а плавные изгибы тела, не поредевшие ломкие волосы, а сияющую солнечными переливами шевелюру, не синеватую бледность, а загорелую упругую кожу, не затянутые пеленой тумана, а горящие внутренним пламенем серо-голубые глаза. Они помнят друг друга прежними: до обнаружения и похищения, до водворения в крохотные комнатушки, до начала бесчеловечных исследований, до потери родных и друзей.
Мин морщится от боли, но все равно крепко прижимает младшего к правому боку. Тот устало выдыхает и обвивает руками талию хена, стараясь не потревожить раны. Так немного теплее, а тепло нужно беречь, ведь того рванья, что на них и вокруг них, слишком мало, чтобы согреть по-настоящему в эту снежную зимнюю ночь. Старший ловит себя на мысли, что боль почти утихла, а Тэхен – хорошее успокоительное. Он замечает, как светловолосый почти по-детски сводит брови и кривит губы, занятый невеселыми мыслями.
- Почему они не оставят нас в покое? Зачем они так поступают с нами, хен? – В голосе младшего горечь смешивается с ужасом и обидой.
- Потому что нас не должно быть. – Юнги зло щурит и без того узкие щелочки глаз. – Видишь ли, Тэхен-и, эволюция совершила сальто-мортале, и появились мы. Странное, дурацкое не-пойми-что. Вот люди и принялись исправлять оплошность природы, заодно развивая собственный вид. Стали отлавливать и изучать таких, как мы, чтобы открывать новое и двигать науку вперед. И тебе это объясняли сотни раз. – Упорным игнорированием любых разъяснений блондин вызывает раздражение, но Мин скорее откусит себе язык, чем по-настоящему сорвет на нем злость.
- Они же мучают и убивают нас! – с негодованием всхлипывает Ким. – Ендже-хен, Сынман-хен, Сынри-нуна, Ынхек-хен, Сокджин-хен, Минсо, Джихун, Чонгук и другие... Где они? Что с ними?
- Какой Чонгук? А, тот дерзкий, но храбрый мальчишка...
Чон Чонгук, Менталист и «мозгокрут», пожертвовал своей свободой, а может, и жизнью, чтобы передать: место, которое все считали тихим и безопасным убежищем, вовсе таковым не является. Его поймали, но подросток успел послать мыслеобраз-предупреждение. Несмотря на всю браваду, бесцеремонность и непочтительность, Чонгук был хорошим другом для Тэхена, и тот ужасно тоскует по нему.
Младший возится, устраиваясь поудобнее, и шепотом сообщает:
- А я Чимина сегодня видел. Только он меня не узнал. – В уголках глаз Кима блестят невыплаканные слезы, а в груди Юнги что-то тянет и ноет. – Он больше никого не узнает...
Пак Чимин, которого пепельноволосый знал многие годы, попал в ловушку, пытаясь освободить Оборотня Ким Намджуна, когда того перевозили из одной лаборатории в другую. Во время неудачной атаки погибли многие, в том числе младшая сестренка Чимина. И теперь его яркие очи безжизненны от препаратов, а дивные золотистые крылья Земного ангела вряд ли когда-нибудь поймают западный ветер.
Сам же Тэхен получил ласково-ироничное прозвище «Лунатик», потому что во сне способен гулять по чужим сновидениям. Он учится управлять своим даром и уже может развеивать кошмары, что и практикует на хене, к несказанной благодарности того.
Закрывающие окна доски трещат от напора снежной круговерти, будто вознамерившейся превратить мир в гигантский снежок. Тяжко тем, кто в эту ночь не может найти укрытие, потому что безжалостная ледяная крошка рассекает кожу до крови, а жгучий холод не оставляет шансов. Руки Тэхена аккуратно пробираются под рубашку старшего, замерзшими пальцами с нежностью гладя ровную кожу на месте недавних ран. Ким открыто восторгается способностью Юнги к самовосстановлению, называя его Росомахой, только без когтей. Мин в ответ беззлобно фыркает, что кое-кто прочитал слишком много комиксов.
Он берет в руки кисть младшего и старается согреть дыханием, потому что тот совсем продрог. Больше помочь нечем, огня нет, а внутренних резервов организма недостаточно, ведь последний раз они ели около четырех дней назад. Желудок давно перестал возмущенно бурчать, а пищи все нет и не предвидится, и это постепенно подтачивает силы. Ужасно хочется спать, но инстинкт самосохранения вопит о том, что сон в таких условиях легко переходит в вечный. Однако Юнги не солгал, заявив, что предпочтет смерть от холода гибели в процессе очередного эксперимента. Но он знает, что так просто не умрет – собственный организм не позволит. А вот Тэхен подобными ограничениями не связан – его жизнь медленно вытесняется голодом и морозом. И Юнги не знает, как этому помешать.
Мин осознает, что сам живет до тех пор, пока дышит младший. А потом он превратится в существо с выжженной душой и без какой-либо цели. Это рано или поздно случится, ведь Тэхен не может жить вечно. Но нет никаких причин приближать данное событие, поэтому Юнги приложит все возможные усилия, чтобы оттянуть его. Ким переживет эту ночь, а после они продолжат путь в поисках места, где сумеют прожить хотя бы пару лет спокойно. Вряд ли больше, потому что люди не перестанут искать тех, кто рожден в результате «кульбита эволюции».
Пепельноволосый сквозь неглубокую дрему воскрешает в памяти день, когда суровые каменнолицые люди пришли, чтобы забрать его для исследований. Мать безостановочно плакала, прикрывая лицо фартуком. Отец в полный голос негодовал, какое отвратительное чудовище родилось в их семье. Ругался громко, эмоционально, многословно... долго, давая время старшему брату Юнги увести того подальше от ставшего опасным дома. Перед тем, как скрыться, Мин услышал пронзительный визг, а затем три выстрела и понял, что у него больше нет ни дома, ни семьи. Но есть цель: разыскать таких же, как он, и выяснить, как бороться с этим локальным апокалипсисом.
Он помнит, как через два месяца после начала охоты философствующий Намджун с бесконечной болью в хриплом голосе говорил: «Откровенно погано, когда твоя родная страна объявляет тебя врагом – вот так, ни с фига. Это значит, что от подобного не защищен никто. И с обществом нашим творится что-то неладное. Клянусь свэгом, они схватят нас за задницу, а потом возьмутся за кого-нибудь еще. В хреновое время живем, брат...»
Но куда лучше Юнги запомнил наполненные тоской и решимостью глаза Оборотня, когда тот пихнул в руки Мина ничего не соображающего от ужаса Тэхена и зашипел: «Бери его и бегите, придурки! А мы тут пошалим, отвлечем этих утырков и дадим вам время. Ход выведет вас к реке, а там и до леса доползете. И только попробуйте попасться еще раз!» Потом он захлопнул дверь эвакуационного выхода, оставаясь в лаборатории. Чуть позже пепельноволосый узнал о провалившейся попытке освобождения Намджуна и гибели сестры Чимина.
- Эй, хен, не спишь? – тихонько зовет средоточие его тревог.
- Я слушаю.
- Я тут подумал... - Тэхен медлит, будто замявшись, и утыкается холодным носом в шею старшего. – Если бы это был не снег, а дождь, мы давно утонули бы в наводнении. И Южное море разлилось бы, затапливая все лаборатории. И смыло бы всех. Так много воды...
Юнги чуть усмехается мыслям своего любимого чуда.
- Чертова прорва ледяной жидкости...
- Хен! – вдруг вздрагивает блондин, выпутываясь из объятий и заглядывая прямо в глаза. – Вода! Это же вода! Стихия Хосок-хена! Может, это весть от него? Если он помогает нам сейчас?
- Хм-м, не исключено...
Чон Хосок, Маг-стихийник, сумел сбежать вместе с другими, но некоторых впоследствии вновь захватили и сурово наказали за своеволие, неподобающее «ошибкам природы». Лучший друг, Ким Сокджин, позволил поймать себя, спасая медноволосого «водяного». То есть, сделал то же, что Намджун для Юнги и Тэхена. И от этого произошедшее отвратительнее в несколько раз.
- Знаешь, Хосок-хен до сих пор молчит и не улыбается, - шепчет Ким, пряча лицо между шеей и плечом пепельноволосого.
- О, так это вовсе и не плохо! – с наигранным весельем сообщает Юнги. – Он всегда был жутко шумным.
- Ну, хе-он! – возмущается младший, сильно щипая за правый бок. – Не будь таким мерзким!
- Ладно, ладно... - примирительно ворчит тот, похлопывая Тэхена по плечу. – Да, согласен, молчащий Хосок – это противоестественно и кошмарно. Пусть лучше бесится и занимается ерундой, как обычно.
- Нет, - скорбно констатирует собеседник. – Не уверен, что он сможет оправиться. Если бы такое случилось с тобой, хен, я бы точно не смог.
И столько искренности и любви в этом заявлении, что Юнги с трудом сглатывает комок в горле, сильнее вжимая младшего в себя. Он редко напрямую говорит о своих чувствах, предпочитая выражать их действиями.
- Я слышал, - через пару минут продолжает Ким, - кое-кто из наших считает, что Сокджин-хен мертв. А я уверен – он тоже в плену, над ним проводят опыты, но его не убили. Как ты думаешь, хен?
Мин утверждает, что Лунатик прав, изо всех сил отметая мысль, что пленить Творца чудес, каким являлся Сокджин, не так-то легко. Убить – гораздо проще, а вот скрутить и удержать – это вряд ли. Поэтому он не надеется увидеть того живым, но ради веры Тэхена признает что угодно. Хотя исполненный цинизма разум твердит об обратном.
- Фиговые из нас супергерои... - вздыхает Ким. – Что мы можем против них?
- Жить, например, - предлагает Юнги, заставляя себя говорить легко и непринужденно. – Не попадаться в их ловушки. Уходить от преследования. Помогать другим. Стать для этих сволочей источником постоянного беспокойства. Вот тебе, - он заправляет за ухо младшего выбившуюся светлую прядь, - не привыкать быть занозой в заднице. Ты запросто справишься с этим.
Прежний Тэхен захохотал бы на весь поселок, заглушая вой метели. Нынешний – тихонько фыркает и чуть прикусывает кожу на шее Мина.
- Спать хочется, хен...
- Я постерегу твой сон.
- А ты?
- А я – потом. Отдохни. Я ведь не досмотрел тот сон про качели во дворе.
Это – самое любимое сновидение пепельноволосого. Солнечный весенний день, двухэтажный дом из покрытого белой краской кирпича, флюгер-лошадка на крыше, зеленые шторы и резные рамы, щебет птиц и мяуканье котят, бело-розовые облака цветущих вишен, раскрашенные желтым и синим качели. Юнги садится на доску, а Тэхен встает на сиденье сзади и начинает раскачиваться. Все выше и быстрее. Мин отцепляет одну руку от поручней, протягивая вверх, к прозрачному небу, и слышит приятный скрип дерева и заливистый смех младшего. Его охватывает удивительное ощущение умиротворенности и безмятежности, из груди рвется радостный крик, а блондин наклоняется и целует в макушку, отфыркиваясь от щекочущих волос.
Вверх и вниз. Взлет и падение. В небо и к земле.
Вместе.
Этого сада, этого дома и этих качелей нет и никогда не было. Но Юнги мечтает построить дом, вырастить сад и соорудить качели. И покачать на них Тэхена. Обязательно.
Он дает мысленное обещание, укладывая засыпающего младшего на своей груди и закутывая его в тряпки. Тот ложится сверху, прижимаясь как можно плотнее. Тело откровенно пугает легкостью и костлявостью, но Юнги нежно гладит под одеждой по выступающим позвонкам и слизывает кровь с потрескавшихся тэхеновых губ. Светловолосый чмокает в ответ и шепчет, требовательно глядя в глаза:
- Когда я проснусь, ты будешь здесь, хен?
- С тобой.
- А потом?
- Тоже.
- И после?
- Да.
- И...
- Не оставлю.
- А если...
- Они не сумеют.
- И даже...
- Никогда, Тэхен-и.
Морщинки на лбу Кима разглаживаются, дыхание выравнивается, а на губах обозначается бледная тень прежней улыбки.
- Спасибо, хен.
- Это еще за что? – С притворной суровостью.
- Ты – есть. Ты есть у меня, Юнги-хен. Знаю, ты тоже меня любишь. Я так рад...
- Спи, Тэхен-и. Не вспоминай дурное. Я здесь.
Вой бурана отдаленно напоминает колыбельную, в руках Юнги тепло и спокойно, и светловолосый плавно качается на волнах дремоты. Старший будет греть его своим телом, помогать идти вперед, поить собственной кровью, чтобы заглушить голод, защищать от преследователей. А Тэхен станет отгонять кошмары, крепко обнимать, развеивать тоску, поддерживать на пути к месту, где они поставят свои качели.
Они уже потеряли столько, что пришла пора начать обретать.
Старый дом скрипит полусгнившими досками, и это немного похоже на звук, какой издают качели.
Вверх и вниз. Взлет и падение. В небо и к земле.
Взлет.
Вверх.
В небо.
Вместе.