Глава 12
Сонная роза.
Кристин.
Вечер стекал с небес в тяжёлых складках пурпурного шелка. Поместье дремало, словно утонувшее в собственных воспоминаниях: в коридорах стоял запах старого воска и засохших роз, а окна отражали последние полосы солнца, точно черные зеркала.
Кристин бродила по длинным галереям без цели, как призрак, которому нечем насытить свою тоску. Каждый шаг её казался слишком громким, словно нарушал вековую тишину этого дома. Она думала о том, что Эрики нет и пустота становилась еще невыносимей. Эрика никогда не покидала поместье, и потому её отсутствие казалось не просто странным, но почти кощунственным.
Где же ты теперь, моя Эрика... и как долго мне ещё блуждать в этих стенах без твоего взгляда? - прошептала она, сама не заметив, что губы её коснулись слов.
В глубине коридора Кристин заметила Бланш, худую, словно высеченную из белого воска фигуру. Девушка стояла у камина и протирала серебряные подсвечники, каждый её жест был медленным, выверенным, как у куклы.
Кристин подошла ближе.
Бланш, - осторожно произнесла она, словно боялась, что звук её голоса нарушит гармонию этой немоты.
Служанка обернулась. В её глазах - прозрачных, как замёрзшие озёра- мелькнула тень вопроса. Но губы остались неподвижны. Кристин вспомнила: «Она не сможет мне ответить». Грубая печать, что отняла у неё дар слова.
Тишина между ними стала особенно гулкой. Кристин улыбнулась слабо, почти виновато.
Иди, - сказала она мягко, - отдохни. Я продолжу твою работу.
Бланш удивлённо приподняла брови, затем её лицо озарила робкая, почти детская улыбка. Она подошла ближе, обхватила ладони Кристин своими холодными руками и слегка сжала их - знак уважения, благодарности, знак, что слова здесь не нужны.
Когда Бланш скрылась в полумраке, Кристин осталась одна со свечами, пылью и воспоминаниями. Долгие часы она методично, почти обречённо вытирала поверхность столов, витражей, шкафов. Казалось, с каждым взмахом тряпки она снимает не только пыль, но и тишину, оседающую на сердце.
Наконец, очередь дошла до комнаты Эрики.
Здесь время словно остановилось: в воздухе витал запах её парфюма, а на кресле всё ещё лежала брошенная книга с заложенной лентой. Кристин подошла к туалетному столику и остановилась. На нём стояла небольшая шкатулка из тёмного дерева, украшенная резьбой. Её пальцы дрогнули - и крышка приподнялась.
Внутри - несколько писем, ленты, безделушки, которые для постороннего ничего не значили. Но для Кристин они были частицами самой Эрики.
Она замерла, а мысли её стали тяжёлыми, как камни:
«Я расскажу всё... расскажу Эрике, когда она вернётся. Я не позволю ей отдать руку этому чудовищному человеку. Даже если после этого она отвернётся от меня навсегда. Пусть я стану изгнанницей в её глазах, но я сохраню её сердце от яда.»
С этими мыслями она бесцельно бродила по комнате, будто искала что-то, чего сама не знала. Потом усталость повалила её на кровать Эрики. Белоснежное покрывало было холодным, но подушка, к которой она прижалась, хранила остаток её запаха - лёгкий, таинственный, словно дыхание ночного сада.
И тогда, не выдержав, Кристин заплакала.
Одна единственная слеза скатилась по её щеке и упала на подушку, оставив крохотное пятно - словно метку боли. Она крепче прижала ткань к лицу, вдыхая этот аромат, который был всем, что у неё оставалось.
И в этой тишине, среди золы свечей и запаха её отсутствия, Кристин незаметно уснула.
Тьма. Полная, вязкая, словно чернила, пролитые на весь мир.
Я ничего не вижу. Только дыхание своё слышу - прерывистое, дрожащие вздохи, что будто принадлежат не мне, а чужой, потерянной душе. Ноги босые, и каждый шаг встречает холодный ветер и влажную, предательскую траву. Она липнет к пяткам, будто сама земля пытается удержать меня.
Руки тяжёлые, словно закованы в невидимые кандалы. Но я всё же нахожу в себе силы сорвать повязку с глаз. Ткань падает, и в лицо ударяет ночной воздух, режущий, словно сталь.
Передо мной - лабиринт. Его стены, сплетённые из камня и мёртвой зелени, тянутся ввысь, заслоняя даже луну. Рыжие локоны падают на плечи, развеваются и путаются в ветру - словно огонь, потерянный в этой тьме.
И тогда я слышу голос. Женский. Но не человеческий - в нём сквозит яд, нежность и угроза одновременно.
Беги, лисичка... беги...
Слова, протянутые, как шелк, и в то же время отравленные смехом.
Я оборачиваюсь - и в глубине лабиринта что-то движется. Шум. Шорох. Тяжёлые шаги. Не шаги - удары, будто когти или копыта рвут землю. Это может быть зверь. Это может быть монстр из детских кошмаров, что приходил к моей постели в полночь.
Ноги путаются, словно разучились повиноваться мне. Я бегу. Бегу, как осужденная, чувствуя дыхание этой твари в затылок. Воздух режет горло, сердце колотится так, что вот-вот разорвёт грудь.
И вдруг земля под ногами меняется.
Трава уходит. Вместо неё расцветают розы. Темные, алые, кровавые - они вздымаются из-под земли, как живые, и их шипы мгновенно впиваются в мои ступни. Каждая игла пронизывает плоть огнём боли. Я кричу, но звук тонет в тьме.
Смех становится громче. Он кружит над лабиринтом, как воронье. Смех больше не чужой - слишком знакомый. Этот голос я слышала прежде. Этот смех преследует меня и в тишине.
Беги, лисичка, беги!
Я падаю, пытаясь высвободиться из сети роз, но они только глубже впиваются, словно хотят удержать меня навеки.
И в тот миг, когда тень за моей спиной вот-вот настигнет меня.
Кристин просыпается. Просыпается от собственного крика.
Комната окутана мраком, лишь лунный свет, как тонкая игла, пробивает щель между шторами.
Она прижимаю руку к сердцу, чувствуя, как оно бьётся - быстро, судорожно, будто пытается вырваться наружу. Подушка под щекой мокрая от слёз.
И аромат Эрики, ещё витавший в воздухе, теперь кажется не утешением, а ядом - слишком сладким, слишком опасным.
Кристин резко ударила себя по щеке, будто хотела выбить остатки кошмара из своей головы. Щека вспыхнула огнём, но сердце всё ещё билось в груди, как пойманная птица. Она схватила тряпку, ту самую, которой недавно вытирала пыль со стола, и скомкала её в руках - ненужный амулет, но пальцам требовалось за что-то держаться, иначе они дрожали бы, как у ребёнка.
«Приснится же такое...» - думала она, почти шептала сама себе, спускаясь по широкой, давящей лестнице. «Но если это всего лишь сон... почему я до сих пор слышу смех? Почему тьма всё ещё стоит у меня за плечом?»
С каждым шагом вниз ей казалось, что кто-то идёт следом. Тяжёлое дыхание - тёплое, почти осязаемое, касалось её затылка. Она оборачивалась и за спиной зияла пустота, лестничные пролёты, колонны, чёрные от тени. Но пустота никогда ещё не была такой живой.
Когда она подошла ближе к кухне, её слух уловил странные звуки - писк, всхлипы, какие-то сдавленные стоны. Кристин замерла. Звуки боли в доме всегда звучат громче, чем радость, и они сразу же впиваются в душу.
Она толкнула дверь, и её взгляд пронзило зрелище.
В центре комнаты, на низком табурете, сидела Оливия. Лицо её было мокрое от слёз, волосы, золотистые и растрёпанные, прилипли к вискам. Её голову обнимала кухарка Марго - большая, тёплая, суровая, и гладила, словно ребёнка. Во рту у Оливии торчала грязная тряпица, чтобы заглушать крики. По щекам струились слёзы.
На коленях, как служительница обряда, стояла Бланш. В её руках была тряпка, пропитанная крепкой водкой. Она медленно, осторожно протирала ноги Оливии, опуская тряпку в таз с водой, которая уже стала розовой от крови.
Кристин застыла, будто сама превратилась в мрамор.
Что... что здесь происходит?! - её голос прозвучал слишком резко, словно она боялась не услышать ответ.
Марго подняла на неё глаза, в которых полыхал гнев, смешанный с отчаянием.
Она убиралась в восточном крыле... - заговорила кухарка, и слова её звучали тяжело, как камни. - Кто-то схватил её. Надели мешок на голову, крепко зашнуровав. Она говорит, её толкнули в банкетный зал. А полы там... были усыпаны стеклом. Каждый шаг - и кровь. Каждый вздох - боль.
Кристин прижала ладонь к губам.
Марго продолжала:
Но это ещё не всё... Она слышала голос. Голос мадмуазельЭрики. Тот, что звал её, смеялся, подталкивал вперёд... Она бежала по стеклу, как загнанный зверёк, искала выход, билась об двери, а голос не смолкал...
Что за глупости! - резко перебила Кристин, шагнув ближе. Внутри её всё трепетало, но голос звенел, как сталь. - Эрики нет. Эрики нет даже в поместье. Это невозможно.
Тут Оливия резко отдёрнула руку, вырвала тряпку изо рта и закричала - так, что сердце Кристин рухнуло вниз.
Я слышала, Кристин! Слышала её!! Это был её голос! Не мой вымысел, не бред! Я слышала!!
Она залилась рыданиями, захлебнулась в них, словно тонула в собственной боли.
Кристин сделала шаг назад. Потом ещё. Словно весь воздух кухни стал ядовитым. Она попятилась, не в силах больше слышать ни плач, ни шёпот, ни шорох. Её ноги сами понесли её прочь, сквозь коридоры, к восточному крылу, к банкетному залу.
Мысли в её голове путались, как спутанные нити.
«Нет... нет... этого не может быть. Она не здесь. Она не здесь... Но если Оливия слышала её... если смех был тот же... может, и я...»
Кристин вбежала в банкетный зал.
Тишина. Пустота. Никаких осколков. Никакой крови. Только гладкий пол, чистый и холодный, как зеркало. Всё было так, будто и не было мучений, будто слова Оливии - всего лишь дурной сон.
Но в центре зала, точно в насмешку, лежала одна единственная роза. Алая, колючая, с острыми, как ножи, шипами.
Кристин подошла ближе. Сердце в груди стучало гулко, как похоронный барабан. Она опустилась на колени и взяла розу в руки.
Шип мгновенно впился в палец. Капля крови скатилась вниз, упала на лепесток. И роза - словно живая - впитала её в себя.
Что ты со мной делаешь? - прошептала Кристин, и голос её утонул в пустоте зала.
Эрика.
Утро было странно тихим. Солнечные лучи, робкие и холодные, пробивались сквозь тяжёлые шторы гостевой комнаты и расплескивались по полу, как вино по мрамору. Эрика сидела на краю широкого дивана, сложив руки на коленях, и смотрела, как в пылинках, плавающих в воздухе, мерцает свет.
В её душе царил редкий для неё покой - ровный, как гладь застывшего озера.
«Я больше не вижу в Алене чудовище,»-подумала она, не без удивления самой себе -«Теперь он скорее союзник, чем тюрьма. Странно... быть среди чужих людей, слышать голоса, видеть иные лица, вдыхать иной воздух. Но всё это будто высасывает из меня силы. Я чувствую пустоту, как если бы оставила сердце там, в своём поместье, среди его стен, где тени шепчут и гулкие коридоры отвечают тебе эхом.»
Она прикрыла глаза. Всплыли воспоминания: длинные галереи, пыльные зеркала, запах свечного воска и вина, мрак, такой родной.
«Как странно, что я тоскую по этой мрачности, -с иронией подумала она. -«По холодным полутонам, по скрипу половиц. А здесь - слишком чисто, слишком просто, что даже свет кажется безжалостным.»
Раздался тихий стук. Дверь отворилась, и вошёл Реми .
Сдержанный, с таким лицом, на котором любое выражение кажется тщательно взвешенным. Сегодня его лицо было спокойным, почти невозмутимым.
Эрика, - произнёс он, окинув взглядом комнату. - Напоминаю, завтра вечером будет банкет. Я прошу тебя вести себя подобающе.
Он сделал паузу, как будто давая ей время впитать его слова.
Эрика медленно кивнула, сохраняя полное самообладание. В её жесте не было ни покорности, ни вызова - лишь сдержанное согласие.
Отец задержался у двери, словно не решаясь уйти. Потом вздохнул.
Ваша выходка с Аленом... - сказал он негромко, но в голосе его звучала затянутая тяжесть. - Она не пройдёт бесследно. Но, - он замолчал, взгляд его потеплел, - я не разочарован в тебе.
Эрика подняла глаза.
Более того, - продолжил он после долгой паузы, - я скорее... горжусь тобой.
Уголок его губ дрогнул - нечто вроде улыбки, едва заметной, но от этого ещё более значимой.
Я благодарен тебе, что ты согласилась на этот брак. Твоя мать гордилась бы тобой, - произнёс он тихо, но каждое слово упало, как камень, прямо в сердце Эрики.
На мгновение её грудь сжало так сильно, что она едва не выдала себя. Но лицо её осталось безупречно холодным, мраморным.
Служанки придут позже, - сказал Реми, подходя к двери. - Они помогут тебе одеться. Адель будет ждать тебя.
Он ушёл так же тихо, как вошёл, оставив за собой лёгкий запах сигарного дыма и шелеста сюртука.
Эрика осталась сидеть в той же позе, но её пальцы сжались в тонкие, белые кулаки.
«Мама... гордилась бы...» - эхом прозвучало в её голове.
Она медленно поднялась и подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела женщина с бледным лицом, усталыми глазами и холодной, неподвижной улыбкой.
Ты должна быть сильной, - прошептала она отражению. - Ты должна быть такой, какой они хотят тебя видеть. Но сердце твоё... оно всё ещё принадлежит поместью, его мраку, его тайнам.
Она дотронулась до стекла пальцами, и оно показалось ей ледяным, как надгробие
***
Тяжёлый коридор тянулся, словно без конца, утопая в полумраке и запахе старого камня. Эрика шла медленно, почти неслышно, и за её спиной, как два безмолвных отражения, следовали служанки-близняшки, неся полотенца и сосуды с благовониями. Их шаги не нарушали тишины, лишь усиливали её.
Они вошли в банное помещение. Пар уже наполнял его, мягко скрывая очертания стен и превращая пространство в нечто зыбкое, почти нереальное.
Служанки молча приблизились к Эрике и начали расстёгивать её платье. Ткань скользнула вниз, и холод воздуха на мгновение коснулся её кожи, прежде чем её укутали в полотенце.
Когда она подняла глаза - мадам Адель уже сидела в паре, неподвижная, словно высеченная из мрамора. Её поза была спокойной, но в ней чувствовалась власть- безмолвная и неоспоримая.
Взгляд её медленно скользнул по Эрике, оценивающе, почти беспощадно.
- Подойди, - произнесла она негромко, но так, что ослушаться было невозможно.
Эрика сделала шаг, затем ещё один.
- Ближе.
Она подчинилась.
Адель чуть наклонила голову, не сводя с неё глаз.
- Ты понимаешь, зачем ты здесь?
Эрика сжала край полотенца.
- Да, мадам...
- Сомневаюсь, - холодно ответила та. - Сядь.
Эрика опустилась на скамью, чувствуя, как жар пара и тяжесть взгляда Адель смешиваются в одно давящее ощущение.
Перед тем как войти в этот дом, -продолжила Адель, - ты должна быть... безупречна. Во всём.
Минула минута молчания, а затем женщина добавила.
- Ты уверена, что тебе нечего скрывать?
Эрика замерла, и в тишине стало слышно лишь тихое дыхание и капли воды, падающие где-то в глубине помещения.
«Я знала - мне нечего скрывать.
Никто никогда не касался меня. Ни ласки, ни греха, лишь тишина, как растение в тени. Моё тело принадлежало только мне, и единственным его изъяном был едва заметный шрам на локте - бледный след детской неосторожности, почти исчезнувший со временем.
Но в этот миг... это не имело значения.»
Мадам Адель медленно подняла руку и поправила распущенные волосы, словно готовясь к чему-то обыденному.
- Сними полотенце, - произнесла она так же спокойно, как если бы просила подать чашку чая.
Жар ударил в лицо.
- Обязательно ли это?.. - вырвалось, почти шёпотом.
Она не ответила.Лишь посмотрела.
Этот взгляд - холодный, неподвижный, был страшнее любого приказа.
Эрика поднялась. Пальцы на мгновение сжали ткань... но затем разжались.Полотенце упало к ногам.
Пар окутал девушку, но не скрыл. «Я чувствовую себя обнажённой не телом -душой.»
- Повернись.
Эрика повиновалась.
Никогда прежде она не испытывала такого унижения. Оно поднималось в ней, как огонь - тихий, удушающий. Она не позволила ему коснуться лица, но ногти впились в ладони так сильно, что боль стала единственным, за что можно было уцепиться.
- Слишком худа, - произнесла Адель после короткой паузы. - С таким телом... сможешь ли ты родить дитя?
Девушка не ответила.
- Я скажу Алену, чтобы он следил за твоим питанием, - добавила она равнодушно, словно речь шла о скоте, а не о человеке.
Эрика стояла неподвижно, сдерживая дыхание.
И только внутри - глубоко, там, где никто не мог увидеть, что-то во ней уже начало меняться.
ЗАПИСИ ИЗ ДНЕВНИКА МАРКИЗЫ:
Париж. Май, 1757
Прошёл день - тяжёлый, вязкий, словно пропитанный чужими страхами и моими мыслями, от которых невозможно избавиться.
Я вновь оказалась на кухне, среди привычного шума и безразличия, и там увидела Лили. В её облике было нечто изменившееся , будто мои слова накануне нашли в ней отклик, но привели не к покою, а к решимости.
Она стояла над ужином. Руки её дрожали. В пальцах был маленький флакон.
Я сразу поняла.
Я подошла и схватила её за запястье. Холод стекла коснулся моей ладони, когда я вырвала у неё флакон и заглянула внутрь.
Белладонна. Тихая, безжалостная смерть, скрытая в прозрачной оболочке.
Она хотела отравить его.
Страх в её глазах не оставлял сомнений - это был страх за собственную жизнь и за дитя, которое она носила. И в этом страхе не было ничего постыдного.
Я не осудила её.
Но в тот миг во мне родилась иная мысль -ясная, почти спокойная в своей жестокости. Я увидела в этом не только её отчаянную попытку спасения, но и возможность.
Возможность для нас обеих.
И всё же я поняла: этот грех не должен принадлежать ей.
Добавить яд в пищу было бы неразумно. Он часто пренебрегал ужином, оставлял тарелки нетронутыми. Но было то, чему он никогда не изменял - вино.
Я решила.Я сделаю это сама.
И в этом решении было нечто окончательное, словно шаг, после которого уже нет возврата.