Глава 8
То, о чем молчит прислуга.
Эрика.
Библиотека поместья Д'Арманц тонула в полумраке, освещаемая лишь неверным светом камина, который пожирал поленья, оставляя после себя пепел и тревожное мерцание. Длинные тени ползли по стенам, цепляясь за корешки старинных фолиантов, будто пытаясь вырвать из них какую-то тайну. Воздух был густым - пахло кожей переплетов, пылью веков и пряным глинтвейном, который дымился в хрустальном бокале на столе.
Эрика сидела в кресле, закутавшись в тёмный шёлковый плед, её бледные пальцы медленно водили по краю бокала, оставляя следы на стекле.
«Прошло уже достаточно времени.»
Она прищурилась, глядя в огонь.
«Ален давно должен был прочитать письмо. Прочитал ли? Понял ли? Или ему всё равно?»
Эрика гневно сжала зубы.
«Хватит! Хватит думать о Биамонте! Два раза. Всего два раза в жизни мы говорили. Почему же все мои мысли крутятся вокруг него? Почему все в этом доме словно помешались на незнакомце?»
Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.
«Помолвка на моих условиях. Я буду свободна. Я стану хозяйкой сама себе. Никто не сможет указывать мне, как жить. Ни отец, ни он..сколько ещё раз мне повторить это самой себе...»
Последний глоток глинтвейна обжёг горло, но тепло так и не разлилось по телу.
Внезапно тишину нарушил шепот, словно кто-то звал её из глубины. Она обернулась и увидела портрет маркизы Шанталь, её печальное лицо казалось живым, а глаза следили за Эрикой, полные тайны и горечи.
Ты моя..- послышалось, так будто кто-то шептал ей прямо на ухо , а затем смех, легкий и игривый, но в то же время зловещий.
В этот момент мир вокруг Эрики начал расплываться, и тени, которые раньше казались безобидными, теперь сжимались, как цепи, обвивающие её, они тянули за собой.
Девушка попыталась встать, но ноги не слушались, голова кружилась, комната поплыла, она чувствовала, как темнота накрывает её, оставляя за собой лишь шепот неразрешенных мыслей.
Последнее, что она увидела - глаза маркизы на портрете, сверкающие, как лезвие.
Кристин.
Комната прислуги тонула в синеватом свете луны, пробивающемся сквозь узкое окошко под потолком. Кристин сидела на краю кровати, сжимая в дрожащих пальцах записку Алена - тот самый клочок пергамента, что жёг ей ладонь с момента получения.
Его изящный почерк, словно волшебство, оживляло её чувства, и она не могла сдержать улыбку, когда читала его слова:
«Ты забыла один осколок среди книг...и это сердце теперь твоё..»
Она прижала бумагу к губам, закрыла глаза, и вновь увидела его
- чёрные ресницы, тень небритости на скулах, его губы на её губах.
«Он первый, кто смотрел на меня, как на женщину, он первый кто был со мной, как с женщиной , я была обожаема.»
Но радость быстро сменялась тревогой, и ее сердце сжималось от противоречий.
«Как же я могу так любить Эрику и в то же время чувствовать себя пленницей своих собственных желаний?» - думала она.
«Я поклялась ей в вечной преданности, но Ален..ох, Ален моё сердце тянется к нему, как цветок к солнцу. Предательство ли это? Он ведь ей безразличен..безразличен?»
Голова раскалывалась, мысли путались, сердце рвалось на части.
« Нет! Я так не могу! Я предаю её. Каждый раз, когда перечитываю эти строки.»
Она резко встала, спрятала записку в книгу - старый томик стихов, подаренный Эрикой - и заперла её в сундуке, где хранились все её сокровища: засохший цветок, ленточка, оброненная госпожой, тетрадь с прописями, по которым та учила её писать, старинные книги, а теперь и сокровенная записка.
Боль не утихала. Стены душили.
Кристин вышла во двор, вдыхая холодный воздух, надеясь, что он очистит мысли. Но покой не наступил.
На ступенях у кухни сидела Бланш, её обычно румяное лицо было серым от усталости, в руках - садовые ножницы, испачканные землёй.
До ночи резала розы, - простонала она, не глядя на Кристин. - увядшие, больные... как я.
Кристин молча села рядом.
Я больше не хочу сплетничать о мадемуазель, - неожиданно сказала Бланш. - Но она меня пугает. С каждым днём она всё больше напоминает свою мать, а иногда и того хуже на маркизу.
Кристин вздрогнула.
Это глупости.
Глупости? - Бланш резко повернулась к ней. - А руки Оливии? Ты видела, что она сделала? А если завтра...
Она не договорила, но Кристин поняла.
Ты боишься, что она сделает это со мной?
Я боюсь, что ты сама превратишься в неё, - прошептала Бланш. - Ты всегда рядом. Ты дышишь тем же воздухом. И однажды... ты проснёшься и поймёшь, что стала частью этого дома. Как она.
Кристин хотела возразить, но в этот момент - лошадиный топот, вспышка факела, и у ворот появился гонец, запылённый, с перекошенным от усталости лицом.
Мадемуазель Эрике Д'Арманц! - крикнул он, вытягивая конверт с тёмно-красной печатью.
Кристин подбежала, сердце колотилось.
«Печать Биамонтов...это ответ?»
Она взяла письмо, пальцы дрожали.
Я передам.
Ответила она гонцу и пошла в дом, оставляя за спиной Бланш, ночь и свои сомнения.
Впереди ждала Эрика. И правда, которая могла разрушить всё.
Кристин замерла в дверном проеме, ее пальцы судорожно сжали письмо с кроваво-красной печатью. Воздух в покоях Эрики был неподвижен и тяжел, словно сама атмосфера отвергла хозяйку - постель нетронута, шкафы распахнуты в немом крике, а на туалетном столике застыли капли воска от давно догоревшей свечи.
Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, рисовал на полу причудливые узоры, похожие на предостерегающие руны.
Мадам? - голос Кристин дрогнул, затерявшись в гулкой пустоте комнаты.
Она метнулась по коридорам, ее босые ноги скользили по холодному камню. Тени, казалось, шептались за ее спиной, пересказывая тайны, которые не должна была знать ни одна служанка.
Вдруг - движение в конце перехода.
Там, в зыбком свете единственной свечи, плыла как призрак сама Эрика.
Ее ночная рубашка бледным пятном выделялась в темноте, распущенные волосы струились черным водопадом по спине. Но страшнее всего были глаза - стеклянные, пустые, будто выжженные изнутри.
Мадам? - начала Кристин. - Мадам? - она повторила тише с опаской, держа письмо за своей спиной.
Черноволосая девушка совершенно не реагировала на голос Кристин и продолжала медленно плыть по коридору.
Эрика? - не решительно прошептал девушка, но слова застряли в горле, когда та медленно повернулась.
Исчезни. - Ледяное повеление повисло в воздухе, а бледная рука поднялась в запрещающем жесте.
Кристин отпрянула, спина больно ударилась о выступ стены. В глазах заструились предательские слезы - Эрика никогда не смотрела на нее так, будто перед ней стоял не живой человек, а всего лишь досадная помеха.
«Исчезни..Почему?Что я сделала?
Почему она пошла в западное крыло?
К кому?там ведь только слуги..»
Она побежала прочь, не разбирая пути, пока не ворвалась в мастерскую.
Здесь воздух пах скипидаром и засохшими красками - призраками былого творчества. На мольберте под покрывалом угадывались очертания незаконченного портрета, а на полках стояли склянки с загустевшими пигментами, похожие на сосуды с ядами.
Камин старый, заброшенный, с почерневшими от копоти кирпичами.
В нем лежали лишь горстка пепла, да несколько сухих щепок, забытых временем.
Кристин опустилась на колени перед ним, ее пальцы, уже привыкшие к работе, быстро сложили немногочисленные дрова, нащупали кремень и огниво.
Первая искра - и ничего.
Вторая - мимолетная вспышка, тут же угасшая.
Третья - и наконец, слабый огонек зацепился за сухую кору, разгораясь в
дрожащее пламя.
Она подсела ближе к теплу, но оно было таким слабым, таким ненадежным, как ее собственная решимость.
Пол холодный, твердый. Она опустилась на него, поджав ноги, и уставилась в огонь. Пламя начинало понемногу разгораться, отражаясь в ее глазах, но не могло прогнать из них тьму.
Письмо также жгло пальцы.
Кристин в отчаянии взглянула на печать - две змеи, сплетенные в смертельной схватке. Разве можно было ожидать милосердия от того, кто выбрал такой герб?
Кристин провела пальцем по воску, ощущая его восковую теплоту.
«Она никогда не простит мне этого» - прошептала она, и голос ее разбился о каменные стены.
Ногти впились в конверт, разрывая пергамент с жестокостью, которой она в себе не знала. Бумага раскрылась, как рана.
Строки Алена плясали перед глазами - развернутый лист, аккуратные почерк - чёткий, красивый, смертоносный:
«Мадемуазель Д'Арманц,
Лунный свет, струящийся в моём кабинете в этот час, напоминает мне Ваши глаза - такие же холодные, непроницаемые и в то же время полные скрытого огня.
Пишу Вам с тяжестью на сердце и странной лёгкостью в душе, словно наконец сбросил маску, которую носил слишком долго.
Я принимаю все Ваши условия. Жить в Вашем поместье... это будет сложно объяснить моей семье, но я найду способ. В конце концов, разве не смешно, что мы, взрослые люди, всё ещё пляшем под дудку родительских амбиций? Неужели наша свобода - иллюзия?
В этих словах скрыта большая ирония, ведь этот брак для меня - и свобода, и клетка одновременно. Как, полагаю, и для Вас. Мы все мечтаем быть с теми, кого любим, а не становиться заложниками бухгалтерских книг наших отцов.
Поэтому скажите только одно слово.
Напишите мне краткое «нет» - и я сделаю всё, чтобы расторгнуть этот союз. И знаю, Вы поможете мне в этом.
Мне кажется, мы с Вами похожи больше, чем могли бы предположить.
Одно Ваше слово - и я исчезну навсегда. Одно слово - и Вы больше никогда не увидите меня у своего порога.
Признаюсь, изначально я не хотел этого брака. Я приехал с намерением вести себя отвратительно, надеясь на скандал, рассчитывая на Ваш отказ
. В оранжерее... я был уверен, что Вы, несмотря ни на что, отвергнете меня.
Ваше согласие стало для меня неожиданностью.
Простите мой колкий язык. Я слишком долго затягивал с этим признанием, потому что мне нравилось наблюдать за Вашей реакцией. Было любопытно, как далеко Вы сможете зайти. Это недостойное любопытство, и я прошу у Вас прощения.
Если же Вы всё-таки согласны на этот брак - не пишите ничего. Я пойму и приму Ваши условия. Но когда мы встретимся вновь, у меня будут свои.
Пусть это письмо достигнет только
Ваших рук. Как и все мои мысли последние дни достигали только
Вас, даже когда я делал вид, что смотрю в другую сторону.
С неизменным уважением.
Ален Биамонт.
P.S. Сожгите это письмо. Как я сжёг бы весь мир, если бы Вы попросили.»
Руки Кристин затряслись. В мастерской наступила мертвая тишина, даже щепки в мертвом камине не смели издать звука.
«Если это письмо прочтёт Эрика ,если помолвка будет расторгнута..
Он уедет навсегда. Исчезнет, как тень на рассвете. Ни я, ни она... Ни одна из нас больше никогда не увидит его лица, не услышит его смеха, не почувствует его взгляда на своей коже.
Он станет призраком. Ещё одним призраком в этом проклятом доме.
Но разве я могу допустить, чтобы Эрика прочла эти строки? Чтобы она узнала правду? Правду о том, что её отец уже продал её, как лошадь на ярмарке? Правду о том, что её свобода - всего лишь иллюзия?
Но если я уничтожу это письмо... если я скрою его слова в огне...
Я предам её. Снова. Всё равно что вонзить нож ей в спину дваждв. Как же я ненавижу себя..наши обещания..
Но если не уничтожу...Она разорвёт помолвку. И тогда...
Прощай, Ален. Прощай навсегда.
Как сложно обожать, обожать их обоих и одновременно ненавидеть себя за это...
Я не могу! Я не могу этого допустить!
Пусть лучше я горю в адском пламени за ложь, как и эти строки, но она не узнает, не узнает никогда!»
-Я спасаю нас обеих.- солгала
Кристин самой себе.
И бросила письмо в огонь.
Пламя пожирает слова Алена.
А вместе с ними - и последние остатки её чести.
«Что я делаю? Я схожу с ума?»
Письма больше не существовало. Оно было пеплом. Но слова все еще жгли ее изнутри:
«Одно слово... и я исчезну навсегда.»
Но она не дала Эрике даже этого выбора.
Она украла его у нее.
Кристин закрыла глаза, прижав ладони к лицу.
Камин трещал, но тепла все равно не было.