Глава 2
Ночь пришла не как покров, а как союзник. Луна, полная и бесстрастная, выплыла из-за зубцов форта, превратив стены из охристых в серебристо-синие. В доме Рудры царила гнетущая тишина — та, что бывает после бури. Буря отгремела днём: Арджун молчал, избегая её взгляда, отец бросил за ужином всего одну фразу: «Приготовь своё лучшее платье. Гости будут через три дня». И всё.
Но Деви не готовила платье. Она готовила побег. Не навсегда — она ещё не была так безумна. Но на эту ночь. Пока все спали, она, одетая в простую тёмную курту и шаровары, как тень проскользнула в конюшню. Ришни встретил её тихим ржанием, будто ждал.
— Тихо, друг, тихо, — прошептала она, прижавшись лбом к его горячей шее. — Уведём нас обоих.
Они выехали через потайную калитку для слуг, ту, что знала только она. Ритмичный стук копыт по спящей земле был её победной песней. Страх сменялся ликованием, ликование — острой, сладкой болью свободы.
Берег встретил её иным, ночным, ликом. Вода была чёрным бархатом, усыпанным осколками луны. Камыши шелестели таинственно и гулко. Она слезла с коня, отпустила Ришни пастись и, дрожащими от адреналина руками, достала тетрадь. Но стихи не шли. Вместо них из груди рвалось что-то тёмное и горькое.
Перо замерло над бумагой, а по щекам — нет. Слёзы текли горячие, ядовитые, смывая дневное напряжение. Она рыдала беззвучно, давясь собственной беспомощностью. О несправедливости отца, который видел в ней только разменную монету. О предательстве Арджуна, который предпочёл спрятать правду, чем защитить её. О всей этой жизни, где место женщины — между алтарём и колыбелью, а её душа, её крик, её «прекрасные стихи» — всего лишь «ерунда».
Она уронила голову на колени, и в ушах зазвучал голос матери — нежный, певучий, позабытый за десять лет. Он пел колыбельную. От этого стало только больнее.
Внезапно Ришни насторожился и фыркнул — не спокойно, а тревожно. Деви мгновенно подняла голову, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Она была не одна.
По тропинке, что вела от английского квартала, шагал человек. При лунном свете было видно, что он высок, одет не по-местному: тёмный, строгий сюртук, блестящие сапоги. Англичанин. В её груди тут же вспыхнула старая, выученная с молоком ненависть. Это они принесли сюда свои законы, свои пушки, своё высокомерие. Это из-за их пули десять лет назад не стало матери.
Он шёл прямо к озеру, не замечая её в тени большого баньяна. Он был молод, ей показалось, лет восемнадцати. Лицо — не красное и потное, как у многих сахибов, а удивительно тонкое, бледное, с чёткими чертами, точно со страниц одного из тех запретных романов, что она тайком читала с Авикой в её библиотеке. Красивый. Проклято-красивый, как герой из другого, несуществующего мира.
Он остановился в нескольких шагах, заметив её наконец. Его брови слегка поползли вверх. Он не испугался — скорее, заинтересовался. Затем кивнул, вежливо, как равной.
— Good evening, — голос его был спокойным, бархатистым, а акцент резал слух своей чуждой мелодикой.
Деви замерла, сжав тетрадь так, что костяшки пальцев побелели.
— Do you… understand me? — спросил он медленнее, с лёгкой, ободряющей улыбкой.
Ненависть, гордость и годы мучительных уроков английского (которые Рудра настаивал давать ей, «чтобы знать язык врага») столкнулись внутри. Она выпрямила спину, подняв подбородок. Её собственный голос прозвучал хрипло от слёз и неприязни.
— Yes, I… understand, — выдавила она, коверкая звуки, спотыкаясь на простейшей грамматике. Английский её был ужасен — книжен, негибок, полон ошибок, как броня, которая не сходится в местах сгибов.
Но она сказала. И в тишине ночного озера это прозвучало как выстрел.
Её слова повисли в воздухе, острые и неловкие. Англичанин не нахмурился. Напротив, в его глазах мелькнул интерес, будто он разглядывал редкую, диковинную птицу, которая вдруг заговорила.
Он сделал лёгкий, учтивый полупоклон — жест, совершенно неуместный здесь, на диком берегу.
— Позвольте представиться. Меня зовут Теодор, — сказал он. — А вас, миледи?
«Миледи». Это слово обожгло её, как капля кипящего масла. Оно стирало всё — её касту, её гнев, её саблю, обращая в условную «леди», в картинку из его мира.
— Я — Деви, — отрезала она, и каждое слово было как удар точильным камнем по клинку. — Не «леди». Не «миледи». Не ещё кто-либо из ваших… удобных слов.
Теодор замер на мгновение, его брови снова поползли вверх, но теперь в них читалось не удивление, а аналитический интерес.
— Вот как? — произнёс он задумчиво. — Так ненавистно выстраиваете эти границы.
— Да. Потому что мы — разные.
— Разве? — он сделал шаг в сторону, к воде, глядя на лунную дорожку. — Какая разница: англичанин, индиец, русский или ещё кто-нибудь? Все мы — люди. Все произошли от обезьян, в конце концов.
Его спокойный, почти научный тон взбесил её ещё больше. Он сводил всю её боль, всю историю её народа к какой-то глупой теории!
— От обезьян произошли только вы, — выпалила она, и голос её задрожал от презрения. — А мы произошли от наших богинь.
Теодор обернулся. Он смотрел на неё не со злостью, а с каким-то странным, непонятным ей сожалением.
— Почему же вы так грубы со мной? — спросил он тихо. — Я вам ничего плохого не сказал. Не сделал.
И тут Деви задумалась. А ведь правда. Он — из знатной семьи, сахиб, хозяин положения. Он мог бы прикрикнуть, потребовать уважения, назвать её «туземкой». Но он не сделал этого. Он даже не спросил о её касте — будто она для него и правда была просто «миледи», странной девушкой у озера.
Молчание затянулось, но теперь оно было иным. Гнев в ней не утих, но к нему подмешалась острая, щемящая догадка. А что, если он... не такой?
Их разговор не закончился. Он только начался. Она не помнила, кто задал следующий вопрос — он или она. Говорили обо всём: о холодных английских садах и раскалённом индийском солнце, о том, почему реки считаются священными, и о том, правда ли, что в Лондоне нет звёзд из-за тумана. Он говорил о поэзии Байрона, она — о строчках Тагора, которые знала в переводе. Она сцепила зубы, когда он упомянул политику, но промолчала. Он внимательно слушал, когда она, спотыкаясь о слова, пыталась объяснить, кто такая Сарасвати.
Они просидели так до тех пор, пока на востоке не посветлело, и сиреневая полоса не отсекла тёмную воду от неба. Ришни давно спал, стоя. Теодор поднялся первым, отряхнул сюртук.
— Мне пора, — сказал он просто. Не «до свидания», не «надеюсь увидеться». Просто — «пора».
Она кивнула, не глядя на него.
— Мне тоже.
Он ещё раз кивнул — тот же вежливый, слегка отстранённый жест — и растворился в уходящей ночи, по той же тропинке к английскому кварталу.
Деви долго сидела неподвижно, пока первые птицы не нарушили тишину. Потом вскочила на Ришни и поскакала к дому, чувствуя, как в голове у неё, рядом с привычной ненавистью, поселилось что-то новое. Что-то очень опасное.