Сотворители миров

— Для тех, кто не знает, как с ними обращаться, опасны смертельно. Тем более что драконы по-особому действуют на восприятие — приблизившись к ним, большинство людей видят только их красоту и изящество, полностью забывая об опасности. За что и расплачиваются инвалидностью, а то и жизнью. Управлять драконом сможет только тот, кто всегда помнит, насколько дракон опасен. Другие наоборот, при виде дракона впадают в панику, ведут себя как добыча перед хищником, или становиться агрессивными. И получают именно то, чего таким поведением выпрашивали. Чтобы управлять драконом, ни в коем случае нельзя бояться его или ненавидеть. Надо всегда оставаться спокойным, держаться ровно и относиться к дракону с искренней симпатией.

— Слышал? — строго спросил Золтана Косоваров.

Золтан только фыркнул.

Я качнул головой и предупредил:

— За первое же нарушение дисциплины уволю. Если будет кого увольнять.

— В каком смысле? — настороженно посмотрел на меня Косоваров.

— В похоронном.

Золтан сглотнул, посмотрел опасливо.

— А вот это правильно, — сказал я. — Подумай хорошенько, взвесь всё. Драконьер — профессия серьёзная. Особенно в Альмире.

— Почему особенно здесь? — не понял Косоваров.

— Потому что в бывшей Варласии, а вслед за ней почти по всему Павирскому материку люди постигают искусство обращаться с драконами одновременно с умением ходить и разговаривать. Здесь же подготовки нет ни у кого. Поэтому за все обывательские и дилетантские глупости вынужден отвечать драконьер.

Я припомнил, какого дурака свалял с драконом Финк — если даже такой опытный воин, как он, не умеет правильно обращаться с этим животным, то с новобранцами всё будет ещё хуже. Нет, первое, что я сделаю в должности инструктора, вытребую у генерала восемнадцать часов ликбеза для личного состава гарнизона, — иначе здесь и впрямь появятся трупы.

— Сеньиерр инструктор, — решительно сказал Золтан, — я согласен. И можете не сомневаться, я будут делать всё так, как вы скажете. Я понимаю, насколько всё серьёзно, сеньиерр наставник.

— Надеюсь, что действительно понимаешь, — ответил я. — И давай опять на «ты» и по имени. Лишний официоз ни к чему.

Золтан кивнул, улыбнулся. Мы обменялись рукопожатием.

Остаётся надеяться, что при встрече с драконом у парня ничего не перемкнёт в голове, как бывает с половиной улларцев.

* * *

После отбоя Гавилан собрал командиров старослужащих взводов нашей роты и их заместителей в небольшом закутке между коридором и душевыми. Явно намечается обсуждение каких-то особо важных вопросов втайне от начальства. Само по себе это удивления не вызывает, а вот то, что на это сверхсекретное совещание позвали меня — в высшей степени странно.

Гавилан процедил:

— Учитывая твою манеру через каждые три метра фортеля выкидывать... Лучше будет, если ты мне сам расскажешь, что делать собираешься.

— С чем именно делать, сеньиерр старший сержант?

— Перестань, — буркнул Гавилан. — Не на плацу. Говори нормально.

Я хмыкнул. Нормальный разговор салабона с мужиком, да ещё командиром взвода... Это что-то новенькое.

— Нам лучше держаться вместе, инструктор, — сказал Гавилан. И сразу стали понятны странности. В улларгской армии инструктор по званию как минимум старший сержант, а до должности так и выше обычного командира взвода, это уровень не менее замкомроты, иначе говоря, Финка. И с учётом уловок, о которых рассказал Косоваров, для меня зачётник превращается в пустую формальность, все считают моё инструкторство свершившимся фактом.

— Надо разобраться с Обориным, — сказал Гавилан. — И немедля. До того, как он опять пошлёт нас на спецполосу без оберегов или чего похуже вытворит.

— С кем разобраться? — охнул командир третьего взвода. — Ты с ума сошёл?

— Я не позволю ему ещё раз загубить моих людей. А именно это Оборин и собирается сделать.

— Ты уверен? — спросил старсерж-три.

— А ты всё ещё сомневаешься? — рыкнул Косоваров. — Тебе мало что Джейк, твой солдат, сейчас не может пошевелиться от боли? Тогда объясни, в каком-таком героическом бою он покалечился? Или он был спасателем на стихийном бедствии? Что такое особо ценное Джейк оплачивал своими ранами?

Старсерж-три молчал. Гавилан процедил:

— Почему парень не в госпитале?

— Сказал, до утра сам отлежится, — буркнул старсерж-три. — Если медики узнают — комиссуют сразу. А ему нельзя.

— Это ещё почему?

— Мать у него вдова с пятью детьми. Старшая школу заканчивает, младший в школу этой осенью пойдёт. Джейк говорит, что сестра в академию искусств будет поступать — талантливая девчонка. Так что семье от неё поддержки ждать нечего, на стипендию и подработку себя-то с трудом прокормишь. Поэтому семья живёт на Джейкову зарплату. А на гражданке он столько никогда не заработает — образования нет, высокой заводской квалификации тоже. Остаётся только армия.

— Ну-ну, — кивнул Гавилан. — Когда мамаше и талантливой сестрёнке свалится на шею безнадёжный инвалид с грошовой пенсией, они будут счастливы до зелёных соплей.

— Иди и скажи об этом Джейку, — огрызнулся старсерж-три. — Он упёрся, что твой ишак, ничего слышать не хочет. Говорит «Пока на ногах держаться могу — останусь».

Я спросил:

— Что именно с Джейком? Что у него болит?

— А тебе зачем? — буркнул старсерж-три.

— Я умею лечить травами. Тот, кто идёт завтра в увольнительную или командировку, купит в аптеке всё необходимое, и я сделаю лекарство.

— Что? Гляньте на него — фитотерапевт-самоучка.

— Да, — не стал спорить я. — В основном самоучка. Но учиться начинал по свиткам Алисии Таэронской, той самой, которая придумала лекарство от чумы. За что её и сожгли вместе с дочерью.

— Как сожгли? — непонимающе смотрит Косоваров.

— Под ликование толпы, как зловреднейшую еретичку, нарушившую заповеди Всевышнего. Чума — это не болезнь, а бич божий, и потому противиться его каре — злейший из грехов.

— Но Алисия из Таэрона была канонизирована именно за то, что нашла средство исцелять чуму!

— Всё верно, — кивнул я. — Сначала сожгли, а после канонизировали. Через сто двадцать лет после костра. И даже не вспомнили, что вместе с Алисией убили двенадцатилетнюю девочку по имени Марион.

— Если тебя волнует вопрос справедливости, — говорит вдруг Гавилан, — то можешь успокоиться — Владыка Тьмы наказал убийц своей приёмной матери и сводной сестры.

— Всех? — охнул Косоваров.

— Да. И судей, и магистрат, и легата Совета Благочестия. Горожане не пострадали.

У меня в голове как будто сверкнула яркая вспышка, а спустя мгновение перед внутренним взором открылась картина средневековой городской площади, богато изукрашенной к очередному празднику во имя Вседержителя. На просторном балконе ратуши сидят городские власти и главы епископарии вместе с легатом Совета Благочестия — особой организации, созданной Диилдом специально для поиска и уничтожения всех инакомыслящих, да и просто мыслящих. Амдрун всегда ненавидел тех, кто способен думать и действовать самостоятельно.

Сквозь толпу к центру площади проталкивается мальчишка лет тринадцати, одетый как простолюдин. Мальчишка высоковат для своего возраста и слишком сухощав, но жилист, силён и крепок. У него смуглая кожа, угольно-чёрные волосы ниже плеч и огромные ярко-синие глаза.

Это Ормс, который пока ещё не отринул Диилд и имя Пиалленн, нареченное ему Фаэлгом по приказу Амдруна.

Однако в Таэроне никто и ничего не знает о происхождении и статусе Пиаллена, для горожан он всего лишь малолетний бродяжка Альн, приёмыш злокозненной еретички, которого не сожгли только по недоразумению.

— В костёр недородка! — истерично вопит какой-то фанатик.

Но мальчишка ловко уворачивается от стражников и выскакивает на середину площади.

— Вы подлые выродки и убийцы! — кричит он владыкам города. Голос у мальчишки оказывается неожиданно сильным и гулким, полностью перекрывает шум на площади. Люди замирают, умолкают и смотрят на него с изумлением.

— Вы предали свою спасительницу, которая избавила вас от чумы! — Пиаллен уверенным прокурорским тоном предъявляет обвинение.

— Не сметь упоминать злотворную еретичку! — визжит кто-то из градоправителей. В тишине его голос слышен даже на краю площади.

— Ложь! — твёрдо говорит Пиаллен. — Алисия и её дочь Марион были целительницами и хранительницами жизни, они дарили Свет этому городу. А вы их предали и убили. Свет покарает вас за это преступление смертью и вечным позором.

Он взмахивает рукой, и из небесной выси на балкон обрушивается поток ослепительного белого Света. Яркая вспышка — и балкона больше нет. Сгорел так, что даже пепла не осталось ни от него, ни от градоправителей. А на фасаде ратуши выплавлена надпись «Проклятие предателям и убийцам».

— Проклятие не для вас, — говорит Пиаллен горожанам. — Оно для предателей и убийц. А вы всего лишь безмозглые чурки. Так постарайтесь сделать себя людьми.

Движением руки Пиаллен вновь призывает Свет и через его сверкающий портал уходит с площади.

...Я потёр ладонями лицо, помассировал виски, прогоняя непрошеное видение. Вот что мне совсем без надобности, так это биография Ормса, пусть даже и периода отрочества, который историкам известен сравнительно мало.

Однако в романе «Открытое небо» диилдский период жизни Ормса дан достаточно подробно, чтобы у читателя создалась ясная картина.

Даже слишком ясная.

Упырь сожри этого солдафонского недоучку-доктора вместе с психозондом! Из-за его криворукости мне теперь галлюцинациями мучиться.

— Потап, ты в порядке? — встревожено спросил меня Косоваров.

— Да, всё нормально. Просто от усталости. Такие садистские нагрузки контуженным на пользу не идут.

Взводный-три дёрнул Гавилана за рукав, вынуждая посмотреть на себя и сказал:

— Но правителей Таэрона убил Исказитель, а не Отрицатель!

Я матюгнулся. Им что, говорить больше не о чем? Оборинскную проблему ведь решать собрались, а не обсуждать события из истории Варласского Союза.

Но взводный-три повторил вопрос и бывший семинарист Гавилан обстоятельно пояснил:

— Лживых правителей Таэрона покарал Тёмный Властелин самолично. А Чёрный Владыка лишь назвался исполнителем возмездия, чтобы отвести от Пиаллена гнев Фаэлга. После, когда Пиаллен отринул Слово Тээрлово и стал Ормсом, Чёрный Владыка открыл правду.

— А разве Тёмный Властелин и Чёрный Владыка не одно и то же? — удивился взводный-три.

— Нет. Чёрным Владыкой был Варлас. В Великой Тээрлской битве ему дочерна опалило кожу. После ожоги удалось исцелить так, что не осталось никаких следов и шрамов, но чёрный цвет остался. Однако боевые раны не помешали Чёрному Владыке отвоевать себе пятую часть Тээрла. А вот Светлый Вседержитель так и не смог восстановить выбитый глаз и отрубленную руку.

— Но зачем Исказителю надо было помогать сыну Светлейшего Князя Мира? — не поверил взводный-три.

— Чёрного Государя связывал долг благодарности. Ведь Пиаллен помог ему сбежать из диилдского плена в Маайд.

В голове у меня опять как вспышка сверкнула. Нет, я не хочу галлюцинаций! Особенно если они не собственного производства, а позаимствованы из биографии какого-то давным-давно издохшего хмыря.

Но галлюцинаторный морок оказался слишком сильным, чтобы ему можно было сопротивляться. Настолько сильным, что я не просто вижу картину прошлого, а сам становлюсь Ормсом-Пиалленом, практически полностью отождествляюсь с ним.

...Передо мной стоит высокий светловолосый мужчина в одеждах Павирского Срединного Юга — шаровары и прямая рубаха до колен, соломенные сандалии сложного узорного плетения. У мужчины зелёные глаза, черты лица тонкие, скульптурно правильные. И чёрная кожа, темнее даже, чем у гоблинов.

Это Варлас, первый лиргар, кто дерзнул оспорить и изменить предначертания Амдрун, выбрал собственные путь и судьбу.

Взгляд Варласа холоден и полон отвращения.

— Зачем ты это сделал? — гневно спрашивает он меня. — Ты убил одиннадцать людей, которые не могли тебе сопротивляться! Чем ты лучше Фаэлга?! Ты такой же садист и убийца, как и он!

— Нет! Я...

— Ты убийца! — обрывает мужчина. — Ты отнял жизнь у людей, с которыми у тебя не было и не могло быть вражды. Они даже не знали о твоём существовании!

Пиаллен, а вместе с ним и я, возмущены несправедливостью со стороны того, кому привыкли доверять, и отвечаем запальчиво, резко, с напором:

— Они убили маму и сестру! Они убили ещё очень многих, потому что запретили лечить чуму. Сказали, что чума — это не болезнь, а наказание за грехи. Но они соврали! Чума — такая же болезнь, как и любая другая хворь, потому что от неё умирают все — и взрослые, и младенцы, и воры, и честные труженики. Мама придумала лекарство от чумы. Но градоправители назвали её злотворной еретичкой и сожгли. И Марион тоже сожгли! А за что? Почему они помешали маме исцелять людей? Что в этом было плохого или злого? И зачем они врали и запрещали помогать людям? Ведь то, что они делали, и есть самое настоящее зло! Я был заперт в Диилде, не мог спасти маму и сестру, но я наказал их убийц. И убийц всех остальных людей. Но моя кара досталась только злодеям! Никого другого я не тронул! Ни горожан, ни обслугу ратуши, ни даже стражников и палача. Ведь все они выполняли приказ и были обмануты. Я покарал лишь тех, кто отдавал лживые приказы!

Варлас подходит ближе. Я сжимаюсь в ожидании удара, не зная, что делать — сбежать или покориться наказанию, пусть и несправедливому. Варлас мне дорог, но даже ради него я не хочу отказываться от мыслей и поступков, которые считаю правильными. Ведь Варлас так и не объяснил, что я сделал неправого. А побоев без объяснений мне и от Фаэлга хватает.

Но момент упущен. С лиргарами всё решают секунды, и от Варласа мне теперь не убежать. Однако вместо того, чтобы ударить, он осторожно обнимает меня и говорит такое, что я собственным ушам не верю:

— Прости меня, малыш. Я взялся судить, не разобравшись. Больше я так не сделаю никогда. Ты прощаешь меня?

Я неуверенно киваю. Варлас обнимает меня крепче, гладит по голове.

— Ты рождён быть великим властителем, малыш. Уже совсем скоро ты вырастешь, и тогда тебе ежедневно придётся решать судьбу чьей-то жизни и смерти. Прошу тебя, всегда помни, что смерть необратима, что мёртвых уже не вернуть никому и никогда, даже тебе. Но поломанная жизнь становится гораздо хуже смерти. Поэтому не спеши в решениях, не забывай, сколь велики твои сила и власть. Превратить их во что-то доброе и хорошее очень трудно, почти невозможно, так постарайся, чтобы они причиняли как можно меньше зла. Ты понимаешь, о чём я?

— Да. Понимаю. И не хочу быть таким, как Фаэлг и Амдрун, как правители Таэрона. Но я не знаю, каким должен быть хороший властитель.

— Я тоже не знаю этого, малыш, — грустно отвечает Варлас.

— И что же тогда делать?

— Думать. Наблюдать. Говорить с людьми, которыми ты будешь править, о том, чего они хотят и к чему стремятся.

— Со всем говорить? — растерянно уточняю я. — Но ведь это трудно!

— Судьбу истинного властителя никто и никогда не называл лёгкой.

— Но Фаэлг и Амдрун...

— Не ты ли говорил, что не хочешь быть на них похожими?

Я молча прижимаюсь к Варласу. И спустя несколько мгновений спрашиваю:

— Им было очень больно? Маме и Марион?

— Да, Пиаллен. Им было очень больно.

— Так же больно, как и на дыбе?

Варласа пробирает дрожь. Он садится на землю, усаживает меня рядом, обнимает.

— Фаэлг никогда не узнает, что ты был в Таэроне, малыш. Никогда. Но прошу тебя, будь осторожнее. Даже лиргарская регенерация не абсолютна. А Пресветлый Князь Мира никогда не умел сдерживать злобу.

— Мама тоже умерла навсегда? — спрашиваю я. — И Марион?

— Пиаллен... Альн... Не бойся плакать. Слёзы смывают и боль, и тоску. Пусть твои воспоминания о маме и сестре будут чистыми. Поплачь, малыш. Не держи это в себе.

— Но лиргар никогда не должен показывать чувств. Это удел низших существ! Лиргар...

Варлас крепко, почти до боли сжимает меня в объятиях, и это как будто ломает какую-то преграду — я начинаю плакать. Судорожно, взахлёб, неумело... Варлас мягко и бережно гладит меня по спине, слегка укачивает как совсем маленького ребёнка. И боль проходит. До сих пор утешать её могла только мама. И плакать я мог только с ней. Как и смеяться... В Диилде для живых чувств никогда не было места.

Поэтому я ненавижу Диилд!

...Галлюцинацию обрывают испуганный вскрик. И основания для паники более чем достаточные — в закутке клубится радужный искрящийся туман. Это Хаос, изначальная первоосновная энергия в чистом виде.

Вещь сколь полезная, столь и опасная — при малейшей ошибке взрывом сметёт всю казарму.

— Не двигаться! — тихо, но властно приказывает Гавилан. — Не орать! Успокоиться! Хаос реагирует на эмоциональное излучение ауры и громкие звуки.

— Что здесь... — в закуток вбежал Рэн. — О, Вседержитель Всесветлейший! Это же...

— Объявляй общую тревогу! — велел Гавилан. — Мы не можем отсюда выйти, чтобы не потащить эту дрянь за собой.

— Поздно. Я тоже вляпался.

— Твою же мать... — Гавилан оборвал ругательство на полуслове. — Так, мужики. Спокойно стоим, не фоним эмоциями и не орём. Сейчас сработают тревожные датчики и...

— Не сработают, — сказал Рэн. — Если бы датчики могли засечь выброс, уже началась общая тревога. Этот закуток — нулевая зона, магические проявления здесь вообще невозможны. Её вибрации заглушают излучение энергии Хаоса.

— Тогда откуда он здесь взялся?

— Я не знаю, Витя. Я просто почувствовал, что творится что-то не то и пришёл посмотреть, что случилось.

— Так, мужики, — проговорил Гавилан. — Не дёргаемся и быстро соображаем, как выбраться из дерьма и не взорвать при этом полгарнизона.

— Надо перевести Хаос в стазис, — ответил я прежде, чем успел осознать, что говорю. Обдумал сказанное, убедился в его правильности и уточнил вслух: — Тогда Хаос сам развеется без следа.

— Куда перевести? — не понял Гавилан.

— Сейчас увидишь. Только не мешай.

Я прикоснулся к Хаосу. Бесполезно. Управлять им могут только волшебники, а человеки волшебническими способностями не обладают. Но Хаос — материя чрезвычайно податливая, и слова Гавилана о том, что он способен отражать эмоциональное состояние, по всей вероятности, истине соответствуют.

Я начал петь колыбельную, которую ежедневно исполняют по одному из телеканалов в какой-то вечерней передаче для дошкольников. Вокалист из меня никакой, но Хаос и не ребёнок. Он вообще объект неодушевлённый. Мне всего лишь надо протранслировать чувства, которые обычно вкладывают в колыбельную — доброжелательность, умиротворение, покой... И Хаос отразит их как зеркало, а отразив, сам станет покоем. Иными словами, перейдёт в стазис.

— Лужеплюхин, что ты... — зло начал Гавилан, но Рэн оборвал:

— Тихо! Это невероятно, но Потап действительно его усыпляет! Однако для полной нейтрализации потребуется не меньше пятнадцати минут. Это слишком долго, мы не можем так рисковать.

Рэн подошёл ко мне, взял за руку.

— Продолжай петь, — сказал он. — Мне нужен физический контакт, чтобы усилить излучение твоей ауры.

Я допел последний куплет и начал колыбельную вновь. К середине песни хнотический туман исчез.

— Получилось, — растерянно охнул кто-то.

— Как ты это сделал? — с претензией спросил Гавилан.

Я объяснил. И добавил:

— Хаос был призванным, а не спонтанным. Он слишком чист и подвижен для естественного. Это означает, что кто-то сконденсировал его преднамеренно — уже обработанным и полностью готовым к волшебству любого уровня. Причём, судя по количеству сырья, этот кто-то готовил очень крупную диверсию.

Гавилан кивнул.

— Надо рапорт написать Ольсену и в военную прокуратуру. Но я не знаю, что там сказать. Хаос появился внезапно и из ниоткуда.

— Это и напиши. В следственной коллегии не дураки сидят, разберутся. Только объяснить надо, что мы тут после отбоя делали.

Гавилан криво усмехнулся:

— Мы обсуждали степень подготовленности наших взводов к зачётнику. Объяснение идиотское, но пусть попробуют доказать обратное.

Я кивнул. Объяснение как объяснение.

— Пойду посмотрю, что там с Джейком. Может быть, и правда получится снять боль. Или даже уговорить его обратиться к врачу.

Старсерж-три буркнул хмуро:

— После зачётника у салабонов заканчивается вводный режим подготовки, а у нас — месяц упрощённого режима. Дали немного отдохнуть — и хватит, всё опять будет только по-взрослому: ночные марш-броски, спецтренировки. Джейк очень хороший солдат, но сейчас ему не выдержать и половины. Однако на гражданку он сдохнет, а не пойдёт. Ему там реально нечего делать.

— Я очень постараюсь помочь.

Гавилан глянул на меня с сомнением, но покосился на свободный от Хаоса закуток и кивнул.

Я пошёл к третьему отсеку.

— Стоять, рядовой! — сказал Гавилан. — Ты куда собрался? Мы ещё на счёт Оборина ничего не решили.

— А вы ничего и не можете решить. Для того чтобы добиться увольнения профнепригодного офицера, необходимо чёткое и слаженное противодействие всей роты. Вы же, сеньиерр старший сержант, даже не удосужились позвать командиров всех взводов.

— «Всех» — это ты о салабонах? — презрительно покривил губы Гавилан. — Нет смысла звать то, что пойдёт в отсев.

— Или тех, кто вскоре станет превосходными солдатами. И если вам они не нужны, зачем вы вообще пришли в армию, сеньиерр старший сержант?

— А зачем сюда пришёл ты?

— Родину защищать.

Гавилан посмотрел на меня озадаченно. Я пошёл в отсек. Задерживать меня Гавилан не стал.

...Сказать, что Джейку было паршиво, означало ничего не сказать.

— Ещё одна такая тренировка, как сегодня, и ты станешь инвалидом, — не стал я скрывать правду.

— Ты что, доктор? — рыкнул Джейк.

— Доктор скажет, что ты уже инвалид.

— Рапорт я не подам. Пока ноги держат, я...

— Держать они тебя будут недолго, — сказал я. — До завтра максимум. Тебе нужна гражданская профессия, причём такая, где физические нагрузки сведены к минимуму.

— Чудненько, — ядовито ответил Джейк. — И на какие шиши я буду помогать сестре учиться? И кто в это время будет кормить вместо меня семью?

— Есть лицеи и даже университеты, где не только учат бесплатно, но и дают хорошую стипендию.

— И кто же меня туда возьмёт?

— Приёмная комиссия, — сказал я. — Вступительные экзамены в июле, а полтора месяца — срок более чем достаточный, чтобы зазубрить ответы на все тестовые вопросы. Что касается дальнейшей учёбы, то на дебила ты не похож, поэтому справишься.

— Да пошёл ты со своими советами, умник грёбаный! А то не знаешь, как трудно получить в Улларге грант! Практически невозможно.

Я усмехнулся. И сказал серьёзно:

— Джейк, настало время доказать, так ли важна для тебя семья, как ты говоришь. Для себя можно сделать всё, что в твоих силах. А для любимых людей делают всё остальное.

Он посмотрел на меня испуганно, немного подумал, кивнул и сказал решительно:

— Я всё сделаю. Всё, что нужно.

Совзводники Джейка перешёптывались, смотрели на меня без особого доверия, а взводный-три выкрикнул:

— Как это Джейк инвалид? Ты что несёшь?!

— Если Джейк выйдет завтра на полосу, он будет непригоден даже к работе в офисе.

Я осмотрел пустые флакончики ампул. Противошоковое, обезболивающее и смесь биоактивов. Превосходный набор, чтобы успеть доставить раненого с поля боя или с полосы препятствий в госпиталь. Но исцелять ни одно средство из походной аптечки не способно. Как и не способно полностью снять приступ.

— Джейку надо в госпиталь.

— Но... — начал было взводный. Я перебил:

— Либо госпиталь, либо пристрели его, чтобы не мучился.

— В госпиталь может отправлять только ротный фельдшер, а он пьян в зюзю.

— Твою мать! — выругался я. — Спецаптечку второй раз использовать нельзя, получится отравление.

— И что делать? Ты же какой-никакой, а врач! Так давай лечи.

— Сеньиерр старший сержант, — с ядовитой вежливостью поинтересовался я, — вы не подскажете способ лечить без лекарств?

— Но ведь не может быть всё так безнадёжно!

Я посмотрел на Джейка. До утра парень дотерпит, но зачем ему эти мучения?

Способ обойтись без лекарств есть, однако нет ни малейшей уверенности, что у меня получится... Как ни крути, а волшебничать человеки не могут. Вернее, могут, но в столь микроскопических количествах, что никакого существенного воздействия на людей и предметы их волшба не окажет.

И всё же попробовать надо.

Я мысленно произнёс формулу самоисцеления и аутоанестезии, затем подсел к Джейку, взял его за руку. Теперь нужно сделать слияние аур, чтобы для заклятий и заклинаний наши тела выглядели единым организмом. Едва закончилась вибрация от соединения, я разбил пусковик формулы и потянулся к некой неизвестной мне и в тоже время досконально знакомой субстанции, которая обладала магической энергией и могла значительно усилить действие формулы, успокаивая боль и утешая душу. Субстанции надо взять совсем немного, исцеляющую дозу, ни в коем случае не дурманящую, и передать её Джейку...

Темнота рухнула на меня как цунами, накрыла с головой, распластала по полу. Ужас сковал тело, ломал его невыносимой, невозможной болью. Я вцепился зубами в запястье, чтобы не закричать...

Поток холодной воды в лицо и оплёуха оборвали морок. Джейк помог мне подняться. Я оглянулся. Всё тот же отсек, всё те же лица. На полу валяется пустая пол-литровая бутылка из-под минералки. Так вот откуда холодная вода...

Я прислонился к стене, перевёл дыхание. Кружилась голова, подташнивало, но по сравнению с обычными приступами фобий — мелочь, можно не обращать внимания.

— Придурок! — сказал Джейк с чувством. — Ты что вытворяешь? Ты же человек, а не маг и не оборотень! Волшебство тебе физически недоступно. Тем более такое.

— Какое? — не понял я.

— Изначальное!

— Волшебство? — тупо переспросил я. — Изначальное? Нет, я такого не умею.

— Вот именно, что не умеешь! — рыкнул Джейк. — Так какого чёрта делаешь?

— Я всего лишь использовал самую обычную формулу самоисцеления!

— Но подкрепил её силой Первородной Тьмы. Твоё счастье, что взводный у нас хоть и светомил, но не фанатик.

— А ты темнодар? — понял я.

— И тоже не фанатик. Но учти на будущее, — строгим тоном предупредил Джейк, — Тёмная церковь не прощает неприобщённым попыток использовать Тьму. Ты ведь не темнодар и не дипломированный волшебник.

— Хорошо, — кивнул я. — В следующий раз буду применять только Сумрак. Чтобы хранители чистоты Слова Тээрлова не цеплялись к употреблению Света, а темнодары не предъявляли претензий за использование Тьмы.

Джейк отшатнулся.

— Ты можешь прибегнуть и к силам Сумрака и Света?

— А что такого? — не понял я. — Если ты можешь использовать какую-то одну первооснову, ты сможешь использовать их все. Именно для лечения лучше всего идёт Тьма, для плодородия наиболее полезен Свет, для прочности чего бы то ни было нужен Сумрак, а Хаос — наилучший соединитель и переходник, но можно и любую Первооснову использовать как угодно.

— Ты... Ты кто такой?! — заорал Джейк.

— Хороший вопрос. Я тоже очень хочу узнать, кто же я такой.

— Прости, — смутился Джейк.

— Ничего, ерунда.

Взводный-три кашлянул.

— Зато теперь понятно, что среди твоих родственников есть маг или оборотень высокого ранга, который пытался учить тебя волшебству. Высших ранговиков не так много, и фотографии всех их есть на специальном сайте. Надо зайти и посмотреть, может, кого и узнаешь.

— Не исключено, — сказал я.

— Джейк сможет завтра выйти на полосу? — спросил взводный-три.

— Нет. Если попробует, навечно будет прикован к кушетке. Я всего лишь снял боль, но не исцелил болезнь. Лечение необходимо долгое и комбинированное — волшба с медикаментами, физиопроцедуры... Поэтому инвалидность надо оформлять сейчас — для военнослужащего это делается гораздо быстрее, а пенсия выше, чем у гражданских.

Взводный выматерился. Джейк молчал, смотрел в пол.

В отсек заглянул Гавилан.

— Если лечение закончено, то чего замерли? Подъём через пять часов. По местам!

Я вернулся в отсек. Надо хоть немного поспать. День завтра будет нелёгкий.

* * *

Похоже, Гавилан отправил рапорт ещё ночью, потому что прямо с утра начали работать дознаватели, оперативники и эксперты. Причём не только в нашей казарме, но и по всей части. Личный состав, чтобы под ногами не путались, отправили на рытьё окопов. Чем заняли офицеров, не знаю, но впервые в истории гарнизона бар был пуст.

Меня допрашивали уже дважды, однако ничего дельного в вопросах оперативников не прозвучало.

Я до сих пор не понимаю, что такого особенного и необычного в нашем гарнизоне. А в свете последних событий это становится не просто важным. Это наиважнейше.

Достаточно одного взгляда на карту области, и будет очевидно, что в той точке пространства, в которой находится наша часть, военный объект будет скорее помехой, чем защитой. Реально гарнизон должен быть на восемьдесят километров южнее. Либо его надо переместить на пятьдесят километров к северо-западу.

Кстати, в этих точках создано по мощному блокпосту, которые скорее похожи на мини-базу, чем на пост.

В ответ на мой вопрос, зачем, в таком случае, нужен наш гарнизон, офицеры всегда начинали нести невнятицу типа «Генштабу лучше знать».

Похоже, теперь я смогу ответить на этот вопрос и без их помощи. Месторасположение армейской части, где я имею честь служить, — точка потенциального прорыва инферно, смертоносного потока из Небытийной Бездны. Небытийка — мерзкое место. Пройти сквозь неё может лишь Хаос в период наивысшей интенсивности хнотической бури, да и тот из нейтральной магической энергии превращается в инферно, смертельно ядовитую и взрывоопасную субстанцию. Учитывая, что Хаос и в обычном-то состоянии практически мгновенно и от любого пустяка переходит в хаотизис, иначе говоря, взрывается, то несложно понять, насколько опасно инферно.

А солдаты и офицеры нашего гарнизона становятся теми, кто прорыв будет затыкать. Выглядит инферно как гибрид вулкана с селевым потоком, и на ранней стадии поддаётся нейтрализации. Отсюда и акцент на инженерно-сапёрную подготовку личного состава гарнизона. От сапёра на стихийном бедствии пользы больше, чем от любого другого бойца.

Но инфернальная точка — мерзость капризная, а потому следить за ней надо постоянно и тщательно. Поэтому тут служат в качестве рядовых несколько эмпатов высшего уровня, которых в обычных условиях держат только при штабе округа и как минимум в фельдфебельском звании: динамическая эмпатия — дар очень редкий и чрезвычайно ценный. Надеюсь, здешним эмпатам доплачивают столько, чтобы компенсировать статус рядового... Регулярные визиты курьеров-волшебников из генштаба тоже стали понятны. Больше того, под видом курьера сюда наверняка заглядывают высшие, иначе говоря, самые сильные и умелые лиргары из свиты Фаэлга. Им лучше ежеквартально в уллагскую провинцию съездить и на точке потенциального прорыва крепкий щит поставить, чем рисковать, что прорывом сметёт четверть Маайда, а заодно и Диилд с Тээрлом зацепит.

Если я прав в своих догадках, то вчерашний инцидент грозил не просто опасностью — катастрофой, причём континентального масштаба как минимум. Такая концентрация безнадзорного Хаоса на территории потенциального порыва не могла быть случайностью. Однако у диверсанта не было намерений вызывать инферно. Он всего лишь хотел показать, что в любое мгновение может это сделать. За такой демонстрацией должно последовать требование выплатить террористам деньги, выпустить из тюрьмы их подельника или что-то ещё в этом же роде. Улларгской политикой я не интересовался, и поэтому не могу точно сказать, какие именно экстремистские группировки действуют в республике. Но их несколько, не меньше пяти — религиозные, националистические, политиканские... И самое паскудное, что один из этих выродков служит со мной в одной роте.

Пусть среди сослуживцев у меня нет ни друзей, ни даже приятелей, всё равно до тошноты противно подозревать в предательстве тех, с кем делишь еду, ночлег и долг. Однако против факта не попрёшь — предатель в нашей роте есть.

Раскрылась и другая загадка, та, которая касалась моей амнезии. Каким-то образом я почувствовал инфернальное излучение, и это вытащило на поверхность навыки, связанные с контролем над точкой прорыва.

Считается, что человеки совершенно не чувствительны к излучению и вибрациям инферно на слабых уровнях его возмущения. Но я, судя по всему, серьёзно изучал теорию магии, много контактировал с результатами магичества других. А это могло повысить чувствительность. Не настолько, как у волшебников, иначе говоря, обученных и натренированных магов, но всё же уровень восприятия инферно у меня побольше, нежели у обычных человеков.

— Лужеплюхин, на допрос! — гаркнул Финк. От неожиданности я даже лопату уронил.

Окопы мы роем на пустыре за казармами. Каждый вечер его ровняют спецтехникой, чтобы на следующий день вновь всё перекопать. Но, несмотря на постоянные земляные работы, почва здесь твёрдая и тяжёлая, одной лопатой не справишься, надо ломом долбать. Явно волшбой скрепляют, чтобы солдатам жизнь малиной не казалась.

Нет, я понимаю, что это всё логично и правильно — у бойца должен быть рефлекс рыть правильный окоп в любом грунте. Чем глубже окоп, тем длиннее жизнь, это аксиома как для войны, так и для инферно. Сотни солдат гибнут всего лишь из-за того, что поленились продолбить грунт на каких-то пять сантиметров глубже.

Я всё понимаю, однако раздражает этот чёртов экзерсис «от забора и до обеда» зверски.

Палатка прокуратуры на краю пустыря со стороны казарм. В самих казармах работают эксперты, и до завершения исследований туда не пустят никого, даже следователей. А в штабе сидеть следственная группа почему-то не пожелала.

На этот раз допрос ведёт не очередной опер, и даже не один из двух следователей, а начальник всей следственной группы. Капитанские погоны, нашивки волшебника-лагвяна (пятая волшебническая ступень) — и это в двадцать пять лет. Вряд ли парню, который сидит передо мной, больше. На оборотня он не похож совершенно, но и на мага тоже. Стало быть кейлар. По всей вероятности, смесь человека, мага и кого-то из искусственников. Сколь громко ни вопили бы экстремисты о необходимости соблюдать «чистоту расы», а против фактов не попрёшь — полукровки всегда и умнее, и талантливее, да и красивее так называемых «чистенов».

Я, как и требует Устав, встаю по стойке «смирно».

— Рядовой Лужеплюхин по вашему приказанию прибыл.

— Присаживайтесь, — на илмайре говорит дознаватель. — Расскажите, как вчера нейтрализовывали Хаос.

— В рапорте всё написано и добавить к изложенному мне нечего. Гораздо интереснее другой вопрос, сеньиерр капитан — почему личному составу гарнизона неизвестно, что мы базируемся на инфернальной точке?

Глаза дознавателя вспыхивают яростью, голос становится хриплым и низким.

— Кто тебе об этом сказал? — рычит он.

— Сам догадался, сеньиерр капитан. Это несложно.

— Поясни, — говорит дознаватель неожиданно спокойно.

Выслушав объяснения, он отвечает:

— Об инфернальной точке не знают только новобранцы. Через полгода тех, кто останется, введут в курс дела. А пока всем строжайше запрещено обсуждать инферно с молодняком.

— Новобранцы не идиоты, сеньиерр капитан. Если догадался я, догадаются и другие.

— Для того чтобы догадаться, нужно знать, что такое инферно. А эта информация доступна лишь волшебникам не ниже выпускного курса университета.

В ответ на такое пояснение я охнул растерянно и проговорил:

— Рядом с гарнизоном шесть крупных посёлков и два города. Думаю, не ошибусь, если скажу, что и в одном из этих населённых пунктов нет штаба гражданской обороны. А ведь в инфернальной зоне такой штаб должен быть в каждом квартале. Да и ежемесячные учения необходимы. С инферно не шутят.

— Генштаб считает, что обнародование информации об инферно вызовет панику среди населения.

— А при чём здесь генштаб? Передавать контроль над инферно в Минобороны нелепо, армия должна заниматься военными делами, а инферно, как и любое другое стихийное бедствие — работа МЧС. И только если их собственных сил не хватает, в помощь направляются армейские части. К тому же когда у гражданских нет инфернальной подготовки, панику вызовет любое пространственное возмущение. А если люди не только хорошо знают, что надо делать при инфернальной опасности, но и привыкли выполнять необходимые действия, никакой паники никогда не будет. Наоборот, в случае каких-либо осложнений МЧС может смело рассчитывать на поддержку населения. В условиях массированного прорыва, когда отсчёт времени идёт на секунды и подкрепления ждать некогда, такая помощь становится единственным спасением.

— Это практика Варласского Союза, — ответил дознаватель.

— Отсутствие в Варласии на протяжении шестнадцати столетий хоть сколько-нибудь крупных инфернальных катастроф прекрасно подтверждает высокую положительную результативность этой практики.

Дознаватель шевельнул желваками.

— Сеньиерр инструктор, я не президент Улларга, не начальник генштаба и не спикер парламента, а потому не правомочен обсуждать подобные вопросы.

— Зато правомочны подсчитывать трупы после прорыва.

Дознаватель дёргается как от удара, вперивает в меня раскалённый от ярости взгляд и с ехидной змеиной усмешкой начинает задавать вопросы по драконьерству.

Я отвечаю, мимолётно отметив, что о драконниках и драконах дознаватель знает не понаслышке.

После одного из ответов дознаватель вдруг делает судорожный вздох и смотрит на меня с таким изумлением, что становится неловко. Но тут же вскипает злость. Я не рогатая обезьяна, чтобы на меня так пялиться!

— Сеньиерр капитан, у вас есть ещё какие-то вопросы?

— Нет, Мастер, вопросов не имеется.

В статусном соотношении звание Мастера ставит меня выше капитана военной прокуратуры. Но мелочно врать, присваивая себе то, чем не обладаю в действительности, я не хочу.

— У меня нет Мастерского посвящения, сеньиерр капитан.

Дознаватель усмехается уголком рта.

— У вас ведь амнезия, сеньиерр Лужеплюхин? Вы не можете точно знать, какими титулами обладаете.

— Мне всего лишь двадцать лет. Мастерское посвящение в таком возрасте не получают.

— Нынешний грандмастер, иными словами, глава гильдии драконьеров, получил посвящение в восемнадцать. Мастер моложе двадцати трёх — возраста окончания академии драконьерства — явление редкое, но не уникальное.

— Академии? — удивился я. — Но что драконьеру делать в академии?

— В основном там изучают волшебство, экономику, военное дело и юриспруденцию. Собственно драконьерству учатся либо за три месяца, либо не осваивают вообще. Всё прочее определяется опытом и личными способностями.

Дознаватель немного помолчал и спросил:

— Что вы думаете о выбросе Хаоса? Без протокола.

Я рассказал. Дознаватель кивнул.

— Это была первая версия. Но экспертиза показала, что выброс был самопроизвольный.

— С такой степенью чистоты Хаоса это исключено. Там ведь было не меньше пяти баллов по шкале Ормса.

— Хаосомерная шкала, — уточнил дознаватель. — Имя Тёмного Властелина лучше не упоминать. И было шесть баллов чистоты. Но эксперты не нашли на продуктах распада ни отпечатков ауры, ни следов их зачистки. А для преднамеренного выброса это возможно ещё меньше, чем шесть баллов чистоты для спонтанного. В прошлом году зафиксировано два стопроцентно спонтанных выброса с семью баллами. И тоже в нулевой зоне. Хаос есть Хаос, он непредсказуем, а все так называемые «хаосозакономерности» применимы всего лишь в семидесяти процентах случаев.

— Однако следственную группу всё же что-то очень сильно смущает, если вы до сих пор работаете.

— Вы правы, Мастер, смущает и очень сильно. У естественного прорыва точка первичной конденсации должна быть в другом месте. А в данном случае она смещена на тридцать миллиметров по гамма-вектору.

— Максимально допустимая погрешность — двадцать пять миллиметров, — задумчиво проговорил я. — Это призванный Хаос. Сомнений быть не может.

Взгляд дознавателя стал цепким и жёстким.

— Для человека вы хорошо разбираетесь в теории управления первоосновами. Даже слишком хорошо.

— Человеки физически не способны пользоваться волшбой, как магического, так и стихийного происхождения. Но читать учебники по теоретическому и прикладному волшебству человекам ничто и никто не мешает.

— Ну и зачем бы вам такое чтение? — с угрожающим оттенком спросил дознаватель.

Я пожал плечами, усмехнулся:

— Скука. Любопытство. Желание удовлетворить тщеславие, обоснованно указав профессиональному волшебнику на невежество. Причин может быть много, и все чрезвычайно сильно побуждают к действию.

— Согласен. Ну так что говорят ваши, вне всякого сомнения, обширные познания?

— Вполне возможно, что они действительно обширные, но сильно устаревшие. Я знаю только ту литературу по волшебству, которая была написана до низвержения Ормса. Из новинок мало что читал. После того, как надоели ролёвки, особого интереса к волшебству не появлялось.

— Не суть важно, Мастер, — дёрнул плечом дознаватель. — Всё равно какие-то соображения по делу у вас есть.

— Даже не знаю, — проговорил я задумчиво. — Вообще-то, заклятия и заклинания без отпечатков ауры и талисманов — характерный признак лиргарского волшебства.

— Что?!

— Здесь ведь регулярно бывают лиргары, — ответил я. — Любой из них мог оставить формулу конденсата с отсроченным запуском. Что-то вроде мины, взрыв которой запланирован на определённый день и час. Думаю, мы с ребятами напрасно перепугались. Хаос сам распался бы минут через десять, в формулу явно было введено заклинание нейтрализации.

— Но зачем лиргару такие глупые шутки?

— Это не шутки, сеньиерр капитан, а проверка бдительности. Заметят выброс, не заметят, смогут нейтрализовать, не смогут... И сумеют ли вычислить лиргара, оставившего конденсат.

— Последним однозначно никто заниматься не станет, — твёрдо сказал дознаватель. — Показывать перед Диилдом избыток интеллекта способен только самоубийца. Или, как минимум, убийца собственной карьеры. Выброс был спонтанным, погрешность выше допустимого, но не намного, а потому подозрений в преднамеренности нет никаких. И вам, Мастер, настоятельно рекомендую поддержать эту версию. Если, конечно, вы не хотите спустить в унитаз собственную судьбу, а возможно, что и жизнь. Диилд очень не любит тех, кто симпатизирует Отрицателю, пусть даже в форме игры.

Я кивнул. Дознаватель говорил чистейшую правду — Диилд не прощает тех, кто осмеливается не называть себя его рабом. И Амдрун, а вместе с ним и вся его клика ненавидят всех, чей интеллект хотя сантиметр выше плинуса, поскольку такие люди сразу же оказываются умнее самого Амдруна и Фаэлга, вместе взятых.

Дознаватель положил передо мной два листа гербовой бумаги.

— Подписывайте.

Первым документом оказалась подписка о неразглашении сведений об инферно, вторым — тайны следствия о вчерашнем прорыве.

Я подписал, дознаватель глянул на подписи и сказал:

— Генерал Ольсен, лейтенант Оборин и фельдфебель Финк будут поставлены в известность о вашей осведомлённости об инферно, сеньиерр Лужеплюхин. — Немного помолчал и добавил: — Подготовка личного состава гарнизона к инферно отвратительна, согласны?

— Нет, — твёрдо ответил я. — Подготовка, как теоретическая, так и практическая, отлична. Просто люди не привыкли применять свои знания и умения. Нужно всего лишь почаще проводить тренировки.

— Учения, — поправил дознаватель.

— Тренировки, — повторил я. — Люди отлично выучили всё, что необходимо знать и уметь для ликвидации инферно. Теперь надо натренироваться использовать эти прекрасные навыки.

— Я не инфернолог, спорить не буду. Но ваше замечание в своё заключение впишу.

— Допрос, надо полагать, окончен? — спросил я.

— Да, конечно, Мастер.

Я встал, шагнул к выходу из палатки.

— Мастер, — окликнул дознаватель, — вы уверены, что выброс Хаоса был спровоцирован лиргаром?

— Да. Во всех трёх мирах только лиргары могут не только творить волшебство через формулу, но и делать заготовки вошебств в виде формул. Все остальные для отсрочки действия волшебства вынуждены пользоваться разнообразными талисманами. Поскольку продуктов распада талисмана эксперты не нашли, значит использовалась формула. Советую поискать следы зачистки её вибраций в ноосфере. На саму формулу, а именно следы зачистки. Как в случае с отпечатками пальцев, когда эксперт говорит, чем именно их вытирали, каким талисманом или в каких перчатках был убийца.

Дознаватель смотрел оторопело, и я добавил:

— Так в детективах показывают. В жизни такое невозможно?

— Очень даже возможно, и даже не всегда бесполезно — иногда через найденную тряпку, которой вытирали отпечатки, получается выйти на преступника. Редко такое бывает, но всё же случается, — ответил дознаватель.

Вид у него всё ещё был растерянный, а потому я спросил:

— Разве в университете вам не говорили об особенностях лиргарского волшебства?

— Говорили, конечно, но... Не знаю, как вы, Мастер, а я ни разу в жизни не видел лиргара, даже по телевизору. Как и офицеры следственной бригады. Да и большинство населения Маайда. Лиргары живут в Диилде, некоторые — в Тээрле, подле Вседержителя. С Маайдом лиргары общаются через Вестников, и представить, что кто-то из лиргаров может вдруг оказаться здесь, пусть даже и ради предотвращения инферно... Я знаю, что всё так и есть, что лиргары действительно бывают на территории этого гарнизона, но они всегда тщательно скрывают свою сущность, и даже генерал Ольсен не знает, когда к нему приезжает обычный инспектор, а когда лиргар...

Я смотрел на него с недоумением, тщетно силясь понять, в чём проблема.

— Лиргары такие же люди, как и мы с вами, — сказал я. — Разве что живут в межпространственной надстройке, но ничего особенного в этом нет. Да и в Маайде лиргаров полно, в том же Варласском Союзе, куда они переселились из Диилда и Тээрла ещё задолго до Светоносной войны, а некоторое так и до провозглашения Империи. Кстати, для человеков лиргарский тип волшебства подходит лучше любого другого. Он легче всего подстраивается под микродозы.

Дознаватель охнул что-то невнятное, затем выматерился и подытожил:

— Ролевик — это диагноз, от которого даже Мастерское посвящение не спасает. Как ты его вообще умудрился достичь, с такой-то повёрнутостью на всю голову. Иди отсюда, Лужеплюхин, и постарайся не создавать... хм... осложнений хотя бы до вечера.

Я козырнул и вышел из палатки в твёрдой уверенности, что рытьё окопа на никому не нужном пустыре ещё не самое тупое занятие. Есть «развлечения» и похуже. Например, беседа со чиновником военной прокуратуры. Я понял бы, испугайся он высокодолжностного статуса диилдских визитёров, напакостить они действительно могут сверх всякой меры. Но чтобы считать лиргаров вместо людей какими-то невероятными и необыкновенными сущностями, вместо головы должна быть задница, это однозначно.

* * *

После расследования минуло трое суток. Для озабоченного предзачётной суетой гарнизона это слишком долго. О происшествии все давно забыли.

Как ни странно, а новобранцы за месяц многому научились. Отсевки, вроде меня, не в счёт, но большинство уже стали похожи на настоящих солдат.

А сейчас у нас обед. И опять протеиновый суп — некое подобие мясного пюре, но не столь густое, по консистенции это месиво похоже на кефир, по вкусу и запаху — на аптечную микстуру, а по цвету... Цвет впечатляет неподготовленного зрителя глубоко и надолго. Я всегда думал, что протеиновая масса должна быть белой или бежевой. Но эта бурда оказалась ярко-фиолетовой.

Я допускаю, что в протеиновом супе имеется множество биостимуляторов, микроэлементов и питательных веществ, которые позволяют задохликам-новобранцам быстрее набрать нужную физическую форму, но всё же у съедобных продуктов такого цвета и запаха не бывает. Тот, кто разработал этот, с позволения сказать, продукт питания, сам его есть не собирался ни при каких условиях.

Сразу после обеда — пробежка.

Учитывая, что бежать нужно десять километров и отнюдь не по парковой аллейке, это «разминочное упражнение» и в обычном-то состоянии на пытку похоже, а когда съеденное норовит при каждом движении выплеснуться из желудка, пробежка вообще превращается в изуверство.

Но на войне и на прорывах инферно послеобеденного отдыха не бывает, а значит привыкай, солдат. В бою или на ликвидации целее будешь.

Однако бежать от такого понимания не легче.

...Сдох я после третьего километра. В ров не свалился, но рядом с ним на четвереньки рухнул. Дрожащими руками отцепил от пояса фляжку с водой, сделал глоток.

Берт, салабон из седьмого взвода, поскользнулся на перекинутом через ров бревне и шмякнулся в глубокую грязную жижу. Пьетро встал у края рва на упор коленом, бросил Берту страховочный ремень. Берт ухватился за него покрепче и...

...и оба полетели в ров. Оборин отвесил Пьетро пинка под крестец.

— За что?! — не поняли как салабоны с абирами, так и мужики. В глазах у ребят даже обиды нет — одно недоумение. Ведь Пьетро не сделал ничего плохого. Наоборот, хотел помочь боевому товарищу, как настоящему солдату и положено.

— Не тратить время на отсевков! — завопил Оборин.

Чувства, захватившие ребят, были столь сильны, что даже эмпатом не надо быть, чтобы эмоциональным всплеском пронзило каждую клетку тела. Боль, растерянность, обида, разочарование и... безнадёжность.

— Бегом вперёд марш! — гавкнул Оборин. — В норматив не успеете — урою!

Ребята дёрнулись было выполнять приказ, но я столкнул Оборина в ров. И только после этого задумался, а надо ли было в очередной раз лезть на рожон.

Надо.

Если бы люди подчинилась Оборину, бросив своих товарищей, это необратимо убило бы их души — и тех, кто остался во рву, и тех, кто был на поверхности.

— Ты что делаешь?! — шагнул ко мне Финк.

— Воин всегда должен оставаться воином, и грязи среди них не место, — твёрдо ответил я.

— Он прав! — выкрикнул Гавилан. И добавил спокойно: — Он прав.

Пьетро тронул Берта за плечо, сказал «Давай выбираться». Подсадил салабона, тот, оказавшись наверху, тут же дал Пьетро ремень и вытянул изо рва.

Парней мигом толкнули за спины совзводников.

Правильно, нечего им сейчас светиться.

Я посмотрел, как извазюканный от макушки до пяток Оборин пытается обтереть залепленное вонючей жижей лицо.

— Всегда полезно самому съесть то, чем пытаешься накормить других, — сказал я. — Ну и как вам, сеньиерр лейтенант, вкусно?

Он не ответил, никак не мог осознать, что его — владыку и повелителя — посмели низвести до уровня того ничтожества, за которое он держал всех нас.

Оборин ожёг меня ненавидящим взглядом и выхватил пистолет. Я метнул фляжку.

Попал в лоб. Оборин выронил оружие, а глаза на пару секунд собрались в кучку — воды во фляжке оставалось две трети.

— Ты... — прошипел он с яростью.

— Выбраться из этой ямы в одиночку невозможно, сеньиерр лейтенант, — сказал я. — Как вы думаете, сколько людей захотят помочь вам по собственной воле, без приказа?

Оборин замер. Глаза горят бешенством, но сказать ему нечего.

Я сел по-степнякски у края рва. Нехорошо стоять над упавшим.

— У солдат и офицеров улларгской армии три вида формы — полевая, повседневная и парадная. И для каждой разновидности, даже для парадной, обязательной составляющей является страховочный ремень. Как вы думаете, сеньиерр лейтенант, почему?

— Не надо, Потап, — попросили за спиной. — Не будь жестоким.

— Я всего лишь хочу получить ответ на очень простой вопрос.

— Ты считаешь этот вопрос простым?

— Очень простым, — ответил я.

За спиной повисла ломкая напряжённая тишина. Я улыбнулся — люди начали думать, а это лучшее из того, что они могут сделать.

Я встал на упор коленом, бросил в ров страховочный ремень.

Сзади меня в четыре руки крепко схватили за плечи, — побоялись, что Оборин со злости сдёрнет к себе в грязь.

Оборин отшатнулся от ремня как от змеи.

Смотрел на меня, на стоявших у меня за плечами солдат.

Не знаю, сколько прошло времени. Секунды две или три, наверное. Но вместили они в себя не просто жизнь, а даже то, что бывает до неё и после.

Оборин молча нашарил в грязи пистолет, кое-как вытер о форму и убрал в кобуру. Взялся за страховку, вылез из ямы. Я убрал ремень.

— У тебя два часа, чтобы отмыться и подать рапорт об отставке. И учти: второго шанса вылезти из дерьма в люди тебе не даст никто. А теперь уходи.

Оборин рванул с полосы быстрее, чем из упыриного логова.

— Старший сержант Гавилан, — сказал я, — тренировка продолжается. Постройте людей и возобновите пробежку.

Финк схватил меня за плечо, рывком развернул к себе.

— Ты никогда не будешь мне приказывать! — зарычал он.

Я стряхнул его руку.

— Да нужен ты мне как трихомон! Приказывают воинам, а ты всего лишь алкоголик.

Я подошёл к своему взводу.

— Чего замерли? — рявкнул на бойцов Гавилан. — Пробежка продолжается. И запомните, мужики, если у вас ещё хоть один салабон свалится, я вам всем бошки поотрываю! Бегом вперёд марш!

К итоговой мы пришли все и в соответствии с нормативом.

Какой-то капитан, даже не удосужившись поинтересоваться, куда подевался наш ротный, начал вопить, что ведь можем, когда хотим, и, если бы мы каждый день так работали, то всегда держали бы первенство на зачётниках.

— Интересно, а воевать мы тоже зачётными показателями будем или для этого и кое-какие другие навыки понадобятся? — процедил Берт.

— Заткнись, салабон, — велел ему Финк. — Для твоих реплик не время и не место. И для твоих тоже, старший сержант, — цыкнул он на собиравшегося что-то сказать Гавилана.

И смерил всех коротким, цепким и холодным до льдистости взглядом.

Насколько я знаю воинов — такой взгляд означает, что противнику в ближайшее время будет очень и очень плохо.

— Какого чёрта ты нарывался? — прошипели у меня за спиной. — Всё из-за тебя...

— Успокойтесь, никого из вас он не тронет.

Я сделал три шага из строя.

— Сеньиерр капитан, разрешите обратиться?

У Финка округлились глаза. Мгновением спустя от еле сдерживаемой ярости побагровела физия.

— Сеньиерр капитан, разрешите роте идти на стрельбы?

— Идите, — буркнул капитан, а Финк одарил меня весьма многообещающим взглядом.

Теперь у него только один противник — Потап Лужеплюхин. Ребята в безопасности.

Я прикинул возможные варианты развития событий: трибунал, мордобой, отдраивание сортиров, карцер...

Нет. Финк слишком умён и хитёр для подобных решений. Он придумает что-нибудь позатейливее.

И побольнее.

Страшно. Вечный Хаос, как мне страшно! Однако быть рабом и скотом я не хочу, а потому, вернись мы к началу ситуации, я повторил бы все свои поступки и решения. И если так, то нечего искать, в какую щель от властительного гнева прятаться. Спину выпрямить, подбородок поднять — и вперёд, побеждать в новом бою!

— Тапка, зачем? — спросил вдруг Рэн. — Что тебе вечно неймётся геморрой найти?

Я улыбнулся. Если Рэн обо мне беспокоится, значит с размолвкой покончено.

— Ну что ты лыбишься, придурок?! — рассердился он.

— Я рад, что мы опять друзья. Очень рад.

Рэн опустил голову.

— Друзья... А нафига мне своего друга на трибунальной скамье видеть? Ты об этом подумал?! Потап, ты уже всем всё доказал. Куда опять лезешь?!

— Туда, где ничего не надо доказывать, — ответил я. — Где можно просто жить, честно делать полезную, нужную и всеми уважаемую работу.

— Какую работу? — не понял Рэн.

— Солдатскую. Или ты считаешь, что наша работа бесполезна, никому не нужна и не достойна уважения?

— Знаешь, Потап, — сказал Косоваров, — тебе бы погоны, да пошире. Генерал Ольсен тоже начинал с солдатского контракта.

Я улыбнулся.

— Спасибо, Лёша, но толстобрюхих генералов в Улларге и без того перепроизводство. К тому же ростом я мелковат, меня солдаты под генеральской фуражкой не увидят. Ты её лучше на себя примерь.

Косоваров немного подумал, посопел сосредоточенно.

— Нет, — твёрдо сказал он, — мне и полковника хватит. Генеральство гораздо лучше Витьку подходит.

Я кивнул. Гавилан — отличный командир, Косоваров — превосходный помощник, с такими офицерами можно не только воевать, но и побеждать.

* * *

На стрельбах я не выбил и четверти положенных очков — от усталости дрожали руки.

Впрочем, не я один напортачил.

— Повторить, — приказал инструктор. — И спокойнее, сосредоточьтесь.

Отстреляться я не успел — вызвали в штаб.

Итак, ответный раунд начался.

По спине пробежал липкий трусливый холодок. Однако отступать поздно. Бояться раньше надо было. Теперь можно только побеждать, и не потому что, а вопреки всему.

Я вошёл в КП-1 — просторный кабинет, перегороженный стойкой наподобие тех, которые бывают в банках и на почте. В глубине кабинета два офицера сосредоточенно разбирают документы, обмениваясь короткими репликами, а три ефрейтора сидят у окошек стойки.

Один из них дал мне бланк из плотной гладкой бумаги. Это оказался ордер на получение некой магравы. Передать полученную маграву следовало каптенармусу, а расписку принести кадровику.

В принципе, ничего особенного, за исключением одного:

— Сеньиерр ефрейтор, что такое маграва и где я должен её получать?

— Маграва, салабон! Маграва, а не маграва.

Офицеры засмеялись.

— Это тот самый Лужеплюхин с амнезией? — полутверждающе спросил один.

— Да, — ответил другой.

— Салабон выбрал неплохой способ откосить от приказа.

— Мало его старшина вразумлял.

Я мысленно выругался. До каких пор все будут считать меня тупицей и никчёмностью? Пусть применительно к военной службе всё так и есть, но не настолько же!

— Сеньиерр ефрейтор, — сказал я вслух, — а где командировочное предписание?

— Какое ещё предписание? — не понял тот.

— Обыкновенное, без которого меня из гарнизона не выпустят и на автобусе за казённый счёт ехать не позволят.

И ефрейтор, и офицеры уставились на меня с изумлением.

— Он и впрямь не придуривается... — проговорил первый офицер.

— А ты что, сомневался? — хмуро спросил второй.

И нижние чины, и офицеры пребывали в растерянности.

— Такого нельзя посылать, — проговорил первый офицер.

— Я ничего не могу сделать, сеньиерр старший лейтенант, — вскочил из-за стола дежурный. — Приказ уже подписан.

— Сейчас доложу, — ответил офицер и взял телефонную трубку.

Спустя пять минут в кабинет вошёл генерал в сопровождении адъютантов.

Я даже присвистнул. Ничего себе! Значит посылать за магравой можно кого попало, первого попавшегося рядового, а контролирует поставку генерал лично — считай, господь бог местного значения... Но если маграва настолько важна, генерал обязан отправить за ней своих адъютантов, хоть поодиночке, хоть всех троих сразу, ведь именно для таких спецпоручений они и существуют.

Или за магравой целесообразнее отправлять тех, чья жизнь на армейском ценнике исчисляется самой ничтожной суммой?

У генерала зло дёрнулись верхушки ушей — мысли мои услышал, и они ему не понравились.

Кейлары из-за смеси кровей часто имеют разные уникальные способности, магически слабый Ольсен, похоже, в менталобое способен потягаться с чаротворцем — обладателем высшего волшебнического ранга. Ментальное воздействие — это очень серьёзно и опасно.

Я представил, что нас разделяет бескрайне высокая и широкая зеркальная стена, которая простирается не только в высоту и ширину, но и в глубину.

Прозрачность с моей стороны, зеркало — с генеральской, и ослепительно яркое солнце над начальственной головой.

Ольсен скрючился, с коротким сдавленным стоном закрыл ладонями глаза.

А нечего было лезть в чужую менталку без спроса. Достали уже! Каждый встречный норовит у меня в мозгах покопаться. В своих сначала порядок наведите.

Ох ты, надо же, у меня получилось немного генерала считать, теперь знаю, что такого интересного при моём ментозондировании врач обнаружил. Толку, правда, от этого никакого.

Дежурные-охранники стряхнули изумлённое оцепенение, мне резко заломили руки за спину и поволокли прочь из кабинета.

— Отставить! — приказал Ольсен. — Ко мне, рядовой.

А ведь дядечека быстро оправился. Молодец. Ментальный ожог зрения — редкостная мерзость, не только больно до полусмерти, так ещё и заживать будет долго. Способность видеть Ольсен восстановил, но перед глазами наверняка висит мутная багровая пелена.

Ефрейтор впустил меня за перегородку. И мой язык опять ляпнул прежде, чем я осознал, что говорю:

— Целительное заклинание для мелких ожогов и заклятия для профилактики пересыхания слизистой глаз, но оба основанные на Сумраке, а не на магии, легко уберут последствия ожога Светом. Смычку заклятия и заклиная в одно волшебство делать по второй и третьей звеньям соответственно.

Ещё и на илмайре это сказал, кретин! Ладно ещё, Сумрак упомянул, а не Тьму или Хаос. Один из адъютантов, лейтенант и маг в ранге ведьмака, бросил на меня ошалелый взгляд. Мгновение поразмыслил и провёл перед глазами Ольсена собранной в горсть ладонью.

— Спасибо, — кивнул ему Ольсен, а меня смерил оценивающим взглядом. — Откуда знаешь о Первоосновах и смычках волшебств?

Я улыбнулся:

— Хотя человеки способны оперировать только микроскопическими дозами волшбы, это ещё не означает, что их нельзя использовать в бою. Если подогнать обычные формулы заклятий и заклинаний под уровень микродозы, то агрессора ждут крайне неприятные сюрпризы, ведь все щиты, предохранители и страховки на микроскопическое количество как магической, так и стихийной энергии не реагируют, а потому человеческое волшебство проходит сквозь них как через широко распахнутую дверь. Вот вам и ответ на все те странности и непонятности, которые так озадачили врача при расшифровке моей ментограммы.

— Допустим, — сказал генерал. — Но для боевого волшебника микроскопический удар, что слону дробина. Да и на человеков особого влияния не окажет.

— Победу приносит не сильный удар, а правильный, — возразил я. — Лёгкое касание пальцем к нужной точке сражает сильнее, чем кулачный удар по темени.

— Ты владеешь искусством точечного боя? — не поверил генерал.

— И да, и нет, сеньиерр генерал. Мне известны точки и способы воздействия, но маловероятно, что хватит ловкости и проворства достать противника.

Ольсен обдумал сказанное, кивнул. И усмехнулся ехидно:

— Ловкости тебе хватит, рядовой. Уже хватило... Поэтому с доставкой магравы ты справишься. Больше того, это станет твоей постоянной обязанностью на весь срок контракта.

Офицеры испуганно охнули, а адъютанты втянули головы в плечи и попятились, стараясь стать как можно незаметнее, чтобы генерал не назначил мне в напарники кого-нибудь из них.

Да что это за маграва такая, если они боятся её как чёрт ладана?

— Чего замер, рядовой? — гневно спросил генерал. — Выполнять!

— Слушаюсь.

— Стой. Ты Лужеплюхин. И это тебя рекомендуют в драконьеры.

— Так точно, сеньиерр генерал.

— А научить солдат волшебству микродоз ты сможешь?

— Не знаю, сеньиерр генерал. Попробовать можно, но положительный результат не гарантирую.

Ольсен хмыкнул.

— Если бы ты сказал «да», я отправил бы тебя в карцер. Он хорошо излечивает от избытка самоуверенности. Но поскольку ты сказал «не знаю», то после того, как подтвердишь соответствие должности инструктора, проведёшь курс волшебства в своём бывшем взводе. А сейчас шагом марш за магравой!

— Слушаюсь.

— Сеньиерр генерал! — выкрикнул вдруг Финк. — Разрешите обратиться?

«Этот здесь откуда?» — удивился я.

Генерал неодобрительно глянул на фельдфебеля.

— Чего тебе?

— Разрешите сопровождать Лужеплюхина, сеньиерр генерал!

— Что? — одновременно сказали и я, и Ольсен.

— Когда ученик в первый раз самостоятельно выполняет сложное задание, учитель обязан быть рядом, — ответил Финк.

Ольсен кивнул и вышел из кабинета, а я застыл с разинутым ртом. Чего угодно ожидал от Финка, но только не этого.

Старшина взял меня за плечо и потянул за собой. От обалдения и непонимания я подчинился безвольно, как тряпичная кукла.

Шли мы к четвёртому пропускнику, из которого выйти можно только в лес.

Однако на полдороги я остановился.

— Не соблаговолит ли сеньиерр фельдфебель объяснить, куда и зачем мы идём?

Финк выматерился, но ответил спокойно:

— Маграва — это штука такая, из которой делают тройничный оберег — от ядов, инфекционных заболеваний и ранений. Пользуются им все — и военные, и туристы, и спасатели. Для зачётника маграва необходима в первую очередь, а на полевые учения, которые будут сразу после него, людей без магравы отправлять вообще нельзя.

— Понятно, — кивнул я. — Раньше для тройничного оберега использовали другое сырьё. Во всяком случае, другим было название.

— Какое? — заинтересовался Финк.

— Сырьём был Хаос в высшей степени очистки.

— Маграва и есть Хаос, — ответил Финк. — Только степень очистки намного выше, чем во времена твоего Ормса, ролевик.

— Странно было бы за пятьсот лет не улучшить технологию, — кивнул я. И уточнил: — А в чём нести субстанцию? Тару не выдали.

— Отпускают уже в упаковке, — буркнул Финк.

Хотелось бы надеяться, что груз окажется не слишком тяжёлым и объёмным. Хотя, если посылают за магравой только одного носильщика, то до каптенармуса упаковку как-нибудь допереть можно. Вопрос в том, откуда тащить.

— А пропуск, сеньиерр фельфебель? Без него нас за ворота не выпустят.

— Хватит и магравного ордера, — буркнул Финк.

После пропускника мы шли минут десять по неширокой асфальтовой дороге, которая закончилась небольшим пятачком. Посредине пятачка вкопан высокий столб из ярко-оранжевого бетонопластика. Столб гладкий, ни узоров, ни надписей, ни скоб-ступеней.

От пятачка идут две дороги пошире — одна в сторону города, другая к посёлку.

Хм... Учитывая, что четвёртый пропускник охраняется так себе, то можно будет и в самоволку смотаться, познакомиться с весьма любвеобильными, как о них говорили, поселковыми красавицами. А то скоро совсем окосею без женского общества. Но это позже, когда инструктором стану, и физподготовка будет не столь изматывающей. Сейчас у меня на дамочек просто-напросто не хватит сил.

Кстати, а почему четвёртый пропускник так из рук вон плохо охраняется? Со стороны леса охрана, наоборот, должна быть усиленной.

Я спросил об этом фельдфебеля. Финк пояснил:

— Сюда ни одного диверсанта ближе чем на километр и палкой не пригонишь. Они скорее через главные ворота ломанутся, чем тут пойдут. Гражданские тем более не сунутся, даже пацаны-подростки. Так что пропускник защищён идеально.

Я озадаченно хлопал глазами. Ничего не понимаю. Ну да ладно, по ходу жизни разберёмся.

— Что я должен делать, сеньиерр фельдфебель?

— Положить на верхушку столба бланк заказа, сказать на илмайре «Спасибо!», слезть и ждать в сторонке, пока откроют верхний портал и сбросят контейнер.

— Вас понял, — кивнул я. Церемониал идиотский, но, насколько я понял улларгские обычаи, старшие и высшие волшебники здесь частенько бывают с заскоками, ещё и не так вынуждают клиентов выставлять себя дураками.

Только вот столб... В принципе, взобраться по совершенно гладкой поверхности не сложно, это я уже умею. Но пять метров над землёй... Меня опять закогтил страх.

Если очень крепко зажмурить глаза... Если представить, что столб на самом деле лежит... Может быть, и получится не испачкать от ужаса штаны.

В любом случае, лезть надо. Отправить людей на военные игры без тройничного оберега способен только самый распоследний мерзавец. Армейская аптечка — дело хорошее, но если учения будут проходить в условиях, максимально приближенным к боевым, её окажется ничтожно мало.

Я подошёл к столбу, собрался с духом. Теперь захват, толчок и...

...Финк сдёрнул меня на землю.

— Сдурел?! — рявкнул он с яростью.

— Но вы же сами приказали, — не понял я.

— Так ты и правда ничего не знаешь ни о маграве, ни о том, кто её делает?

— Нет.

— Откуда ты только взялся... — сказал Финк обречённо.

— Зачем вы пошли со мной? Дежурный бы всё объяснил, я бы сделал.

Финк молчал.

Живая сталь, людь-клинок. Сталь и клинок я помнил, а вот о живом люде забыл. Финк — истинный воин, а значит живёт для того, чтобы защищать и поддерживать. Стена, опора. Конечно, он прежде всего уважает силу, — от слабой защиты и хилой опоры нет никакого прока.

Только что делать, если твоя сила не нужна никому, даже самому себе?

А ведь Финка сломало именно это — ощущение, что дело, которому ты решил посвятить жизнь, превращается из чести и гордости в никчёмье, что его год за годом опускают в грязь правители того самого государства, ради которого ты и надел военную форму.

И всё же фельдфебель старался быть сильным, как воину и надлежит. Он по-прежнему хочет быть для Улларга и защитой, и опорой.

Естественно, что Финк страшится слабости: утратившую силу опору выбрасывают. Причём пугает не только собственная слабость, но и чужая, — Финк боится, что при соприкосновении заразится ею как стыдной болезнью, подцепленной от грязненькой грошовой шлюшки, с которой нормальному мужику даже рядом встать зазорно, не то что трахаться.

А потому любой слабак вызывает гадливый страх и омерзение, слабость хочется уничтожить как опасную для себя и других скверну.

Финк просто не знает, что сила бывает разной, и далеко не всегда она измеряется крепостью мускулов. Точнее — именно мускулами сила измеряется в последнюю очередь. Почему-то никто ему об этом не сказал. А самому постигать простые истины труднее всего. У некоторых вся жизнь уходит.

— Вы ничтожный слабак в стихосложении, фельдфебель, — сказал я. Финк ошалело уставился на меня, а мгновением спустя глаза у него полыхнули яростью.