СБОРЫ НА ТОРЖЕСТВО
После подарка Эланджера, на завтраке. Чарльз напомнил девушке, что за пару часов до заката они должны будут выезжать на губернаторский бал.
- А я совсем забыла, - встревоженно пролепетала девушка. Быстро доев свой завтрак, чем немного возмутила брата, девушка удалилась в свои покои.
Гостиная леди Эвелин превратилась в штаб. Марта, красная от усердия и возмущения, носилась между шкафами и трельяжем, как генерал на поле боя. Платья. Их было вынуто из сундуков и чехлов целое войско. Бледно-голубое, цвета утреннего неба. Бардовое, тяжелое, как вино. Серебристо-серое, напоминающее лунную дорожку на озере. Эвелин, стоя посреди комнаты в нижней юбке и корсете, позволяла Марте примерять на нее одно за другим, но ее взгляд был отрешенным, смотрящим куда-то сквозь зеркало.
- Нет, это слишком блекло, вы будете как привидение, - ворчала Марта, снимая голубое. - А это... О, батюшки, - она примерила бардовое, и ткань, тяжелая и величественная, упала идеальными складками. - Вот это да! Вас в таком не заметит только слепой! Это власть, милочка, чистая власть! Эвелин взглянула на свое отражение в темно-красном шелке. Она выглядела старше, серьезнее. Не девушкой, а женщиной. И мысль о том, что в этом платье она пойдет под руку с Эланджером пусть даже формально под присмотром Чарльза, заставило ее сердце учащенно забиться. Она воодушевленно заулыбалась и сразу закивала.
- Да, да, - Марта радостно выдохнула и стала помогать девушке надеть платье.
Пока девушка поправляла переднюю часть платья, Марта отвела взгляд в окно, выходящее во внутренний двор. Там, у конюшни, Эланджер, в своей обычной потертой рубахе и штанах, чистил сбрую. Вид его, рабочего, грубого и абсолютно не соответствующего даже понятию «кавалер», заставил Марту фыркнуть. - Ну и парочка выйдет, - пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы Эвелин услышала.
- Вы - как с картинки, а ваш кавалер... Прости, барышня, но он выглядит, как будто его только что из-за плуга вытащили. В грязи и поту. Эвелин резко обернулась. В ее глазах вспыхнула не обида, а острая, ясная мысль. Она подошла к окну, посмотрела на Эланджера, потом на Марту.
- Ты права, - тихо сказала она. - И это... неправильно. Он идет на бал как мой спутник. И выставлять его в таком виде... это позор. Не для него. Для нас. Для Чарльза. С этим решением она спустилась в кабинет к брату.
Чарльз сидел над бумагами, раздраженный и уставший от предпраздничных хлопот.
- Брат, - начала она, стараясь, чтобы голос звучал не как просьба, а как констатация факта. - На балу будут все. И все будут смотреть. Не только на меня. На того, кто со мной. Если Эланджер появится там в своей... обычной одежде, немытый и небритый, это выставит нас, Темнолесье, в самом дурном свете. Будут говорить, что мы не можем даже слугу в приличный вид привести. Это будет позор. Чарльз медленно поднял на нее взгляд. Слова «позор» и «выставить в дурном свете» попали точно в цель. Его щеки слегка окрасились гневным румянцем. Он вскипел - но не на нее, а на саму мысль, на унизительную картину, которую она нарисовала. Его тщеславие и маниакальная забота о внешней репутации были сильнее, чем его ненависть к Эланджеру.
- Ты... права, - сквозь зубы процедил он. - Не может быть и речи. Этот... объект должен выглядеть презентабельно. - Он резко дернул за шнур колокольчика. - Марту сюда! Когда Марта вошла, Чарльз отдал приказ коротко и жестко: - Эланджера. Отмыть. Отскрести. Выбрить. Одеть во что-нибудь... приличное. Из моего старого гардероба что-нибудь подберите. Чтобы не позорил дом. Понятно? Марта склонила голову, скрывая торжествующую искру в глазах.
- Так точно, ваша светлость.
***
Когда время уже подходило к отъезду, Марта все-таки решилась спросить:
- Вы сегодня так за него переживали... за его вид-то. Не как за слугу. Эвелин замерла, глядя на свое отражение в зеркале. В ее глазах отразилась вся буря чувств - страх, нежность, отчаяние. Она обернулась и посмотрела прямо на Марту.
- Марта... - ее голос был тихим, но четким.
- Кажется... Нет, не кажется. Я люблю его. Эланджера.
В комнате повисла тишина. Марта не ахнула, не перекрестилась. Она лишь тяжело вздохнула, как человек, давно знавший страшную тайну и наконец-то услышавший ее вслух.
- Детка моя... - прошептала она, кладя руку на ее плечо. - Я знаю. Вижу же я. Сердце мое стареет, но не слепое.
- Никому, - схватила Эвелин ее руку, и в ее глазах был уже не страх, а мольба. - Ты же не скажешь? Никому. Это смертельно. Марта посмотрела на нее с такой бесконечной, усталой материнской нежностью и грустью.
- Да кого мне сказать, золотце? Стенкам? - Она покачала головой. - Молчать я умею. Да и не собиралась болтать. Только... берегитесь вы оба. Любовь-то она сладка, да последствия горьки бывают. - Марта потрепала девушку по голове и, улыбнувшись, покинула спальню.
Эвелин присела на свою кровать, прижимая ладони к горящим щекам, и думала о бале. О том, как он будет выглядеть в приличном костюме. И о том, что ее маленькая, украденная у судьбы тайна, теперь известна еще одному человеку. Но Марта была не просто человеком. Она была крепостью. И это знание давало не столько страх, сколько странное, хрупкое чувство - что они не совсем одни в этом холодном, враждебном доме.
Раздался стук в ее дверь.
- Эвелин, пора ехать. - Это был Чарльз. Воодушевленно поднявшись со своей кровати, девушка поправила платье, накинула пеньюар и вышла.