НЕПРИСТОЙНОСТИ
Жар.
Не от камина - изнутри. Волна невыносимого, липкого жара, от которого содрогается каждая мышца.
Он лежит не на своей жесткой койке, а на чем-то невообразимо мягком, тонущем - на лепестках, на облаках, на её постели. Воздух густой, пахнет не сеном и кожей, а ею - тем сладковатым, карамельным ароматом, что витал в её комнате, смешанным теперь с чем-то острым, животным, его собственным.
Сначала была тьма, мягкая и обволакивающая, как бархат. Потом в ней зажглось её лицо. Не то, что он видел днём - уставшее, с тенью печали в уголках глаз. Оно было оживлённым, раскованным, с хитринкой в глубине зрачков. Она смотрела на него снизу вверх, лёжа на спине, а он нависал над ней, опершись на локти.
Её пальцы не просто касались его спины - они исследовали её. Прощупывали каждый шрам, каждый рельеф мышц, не с опаской, а с жадным, восхищённым любопытством, будто читали карту его силы.
Её губы.
Они не целовали. Они пробовали на вкус. Сначала уголок его рта, потом линию скулы, основание шеи, где бьётся пульс. Каждое прикосновение было медленным, осознанным, и от него по его коже бежали волны живого огня. Она шептала что-то, но слов он не слышал - только звук, низкий, бархатистый, похожий на мурлыканье. Её тело под ним было не хрупким, а податливым и жарким.
Он чувствовал каждую её выпуклость и впадину через тонкую, почти невесомую ткань её платья. Он сам двигался медленно, почти нерешительно, боясь раздавить, сломать эту иллюзию.
Его собственное желание было огромной, тяжёлой звериной силой, которую он с трудом сдерживал, превращая в напряжённое, почти болезненное внимание к каждому её вздоху, каждой смене выражения лица.
И вот, когда напряжение достигло пика, когда его разум уже готов был отключиться, уступив место чистой, животной потребности, она совершила невозможное.
Её руки, такие нежные секунду назад, вдруг обрели стальную решимость. Её ладони легли на его плечи, не отталкивая, а направляя. И с силой, которой у неё в реальности быть не могло, она перевернула их.
Мир в его сне опрокинулся.
Теперь он лежал на спине, а она возвышалась над ним, загораживая собой все. Её волосы, распущенные, падали занавесом, создавая интимный шатёр, в котором существовали только они двое. Её лицо было серьёзным, сосредоточенным, в её глазах горел не просто азарт, а власть. Та самая, которой у неё не было в жизни. Но здесь, в его сне, она брала её. Она не просто села на него.
Она оседлала его.
Медленно, властно, принимая его в себя, и её глаза при этом не отрывались от его.
В них читалось: «Смотри. Это я. Я веду. Я выбираю.»
И это чувство - абсолютной отдачи, полного доверия, растворения своей силы в её воле - было для него сильнее любого физического наслаждения. Он лежал, парализованный восторгом, позволяя ей задавать ритм, глубину, всё. Его руки легли на её бёдра, но не чтобы управлять, а просто чтобы чувствовать - как движутся под его ладонями мышцы, как напрягается её тело.
Он был её лошадью, её инструментом, её землёй, которую она обрабатывала с методичной, сладостной жестокостью. Её движения были не яростными, а гипнотически плавными, неумолимыми. Каждое опускание и подъём доводили его до края безумия, но она контролировала и этот край, то ускоряясь, то замирая, заставляя его стонать от нетерпения. Она наклонилась к нему, и её губы нашли его ухо.
-Мой, - прошептала она, и в этом слове не было собственничества Чарльза. Было признание и принятие. - Мой волк. Мой страж. Мой.
Её поза - власть. Одна рука покоится на его груди, пальцы впиваются в кожу не для боли, а для утверждения обладания. Другая - в его волосах, не лаская, а держа, направляя его взгляд туда, куда она хочет: в её глаза, горящие не зеленью, а тёмным, бездонным янтарём.
- Ты мой, - говорит она, и её голос низкий, хриплый, незнакомый. Он вибрирует у него в костях. - Моя собственность.
Она медленно, с насмешливой грацией, проводит ногтем от его ключицы вниз, по центру груди, к животу. Каждое прикосновение - обжигающий след. Он не может пошевелиться, парализован этим жаром, этой властью. Он хочет протестовать, вырваться, доказать свою силу - но его тело предательски отвечает ей, выгибаясь навстречу, жаждая большего унижения, большей боли, больше её.
- Ты хотел защищать меня? - она наклоняется, и её губы почти касаются его уха. Дыхание пахнет мятой и грехом. - От кого? От этого? Её бёдра двигаются - медленный, развратный, невыносимый толчок. Он стискивает зубы, чтобы не застонать. Это не нежность. Это завоевание. Она присваивает его не через цепи, а через плоть, через эту жгучую, постыдную связь, где он - не воин, не защитник, а пассивная, трепещущая глина в её руках. Он видит своё отражение в её глазах - не человека, а существо, охваченное похотью и покорностью. И самое ужасное - в глубине этого отражения он видит не отвращение, а торжество. И своё собственное, немое согласие. Она смеётся. Тихий, победный звук.
-Вот кто ты на самом деле. Не зверь. Не раб. Просто... мужчина. Который хочет меня. Её губы находят его - не на губах, а на шее, чуть ниже челюсти. Укус.
Острый, влажный, заявляющий права. И этого достаточно.
Он проснулся.
Резко, с коротким, подавленным рыком, сорвавшимся с губ. Он сидел на своей койке в потёмках, обливаясь ледяным потом, хотя в каморке стоял пронизывающий холод. Дрожь била его так, что стучали зубы. Между ног - жестокая, неприкрытая реальность, влажная и стыдная. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Он вглядывался в темноту, как будто мог увидеть там призрак её улыбки, её горящих глаз. Не Эвелин. Ту другую. Ту, что явилась из самых тёмных, самых запретных глубин его души. Он сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони, пока боль не отвлекла от жгучего, плотского воспоминания сна.
Это было хуже любой ярости. Хуже любого унижения от Чарльза. Это была измена самому себе. Он, который цеплялся за своё достоинство, за свою отдельность от них, за свою «неприрученность» - во сне захотел быть покорённым. Ею. «Просто мужчина. Который хочет меня». Слова жгли изнутри, постыдные и правдивые. Он поднялся, налил из кувшина ледяной воды и вылил себе на голову, на шею, пытаясь смыть с кожи призрак её прикосновений, её запах. Вода стекала ледяными ручьями, но жар внутри не утихал. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел в чёрный квадрат окна, за которым лежало спящее поместье и дом, где она спала, невинная и не ведающая о том, какую власть она имеет над ним в мире его собственных демонов.
Это было осквернение. Всего, что было между ними. Той хрупкой связи понимания, союза. Он превратил её в объект грязной, животной фантазии.
И самое ужасное - часть его, та самая, что дрожала сейчас в темноте, не хотела забывать этот сон. Хранила его, как похищенное, пылающее сокровище.
Он больше не лёг. Просто сидел на краю койки до рассвета, ощущая, как стыд и ярость на самого себя сплетаются в тугой, болезненный узел где-то под рёбрами.
Завтра он будет смотреть ей в глаза. И он не знал, как скрыть эту новую, самую страшную тайну - тайну тела, предавшего его душу.