ОДИНОЧЕСТВО
На утро «Темнолесье» погрузилось в непривычную, звенящую тишину. Куда-то исчезли десятки шагов, голосов, звуков уборки. Остались только эхо и скрип старых балок. Эвелин стояла у окна гостиной, глядя на пустой подъезд. Сначала она почувствовала головокружение от неожиданной свободы. Потом - волну паники. Этот огромный, полупустой дом был теперь её ответственностью. И её тюрьмой.
- Ну, цыпочка моя, чего приуныла? - раздался за её спиной тёплый, как печёное яблоко, голос. - Барин уехал, птички на волю! Пойдём, я тебе чайку с малиновым вареньем сделаю, да погуляем, воздухом лесным подышим. А то киснешь тут, как осенний грибок. Марта, её старая няня, была единственным существом в этом мире, с которым Эвелин могла позволить себе быть маленькой девочкой. В её присутствии таял лёд в груди. Они пили чай на кухне, у огромной плиты, и Марта рассказывала старые, как мир, сказки - не о принцах, а о домовых, о лесных духах, о том, как первый снег укрывает все печали до весны. И Эвелин, подперев щеку рукой, слушала, и ей казалось, что время повернуло вспять, к тем дням, когда родители были живы, а Чарльз - просто старшим братом, который учил её ловить бабочек.
***
Каждый день после завтрака они выходили гулять. Не в лес - Эвелин боялась, да и Марта отговаривала: «Места сейчас неспокойные, зверьё голодное». Они гуляли по заснеженному парку, по аккуратно расчищенным дорожкам, которые теперь казались бесконечными лабиринтами в белой пустыне. Марта говорила без умолку, вспоминала смешные случаи из детства Эвелин, пела тихие, давно забытые колыбельные. Эвелин шла рядом, кивала, иногда улыбалась. Но её улыбка была лёгкой, как иней на стекле, и таяла так же быстро. Её глаза, огромные и тёмные, постоянно блуждали по заснеженным елям, замёрзшему пруду, серому небу. В них стояла тоска. Тоска не по городу или обществу. Тоска по чему-то невыразимому. По жизни, которая могла бы быть. По теплу, которое не от камина. По разговору, где не нужно взвешивать каждое слово.
Она была призраком в собственном доме, изящной, бледной куклой, которую ветер вот-вот унесёт и сломает о сугроб.
- Что с тобой, дитятко? - ласково спрашивала Марта, замечая её задумчивость. - Словно ты не здесь, а где-то далеко-далеко летишь.
- Я не знаю, няня, - искренне отвечала Эвелин, сжимая в кармане её горстку снега, чтобы боль от холода отвлекла от боли внутри. - Просто... так тихо. И пусто.
- Э-эх, это всё от безделья да от одиночества. Надо бы тебе подружек, веселья... - Но Эвелин лишь молча качала головой. Ей были не нужны подружки. Ей нужно было... заполнить дыру. А чем - она не знала.
***
Эланджер не подходил к ним ближе, чем на сто шагов. Он стал тенью в буквальном смысле - неподвижной, тёмной фигурой, возникающей то у конюшни, то у дальнего крыльца, то под сенью огромного, заснеженного кедра на краю парка. Он не нарушал их уединения, не вмешивался. Он просто был. И смотрел. Его взгляд, всегда такой острый и аналитический, теперь стал другим. Он видел не «хозяйку», а ту самую тоску в её глазах, которую не замечала даже добрая Марта. Он видел, как её плечи слегка сутулятся под меховой пелериной, как она машинально ломает в пальцах сухую ветку, как её взгляд надолго застывает на чём-то вдали - на стае улетающих галок, на застывшем фонтане.
Он видел, как она смеётся на какую-то шутку Марты - коротко, тихо, и как эта улыбка не доходит до глаз, гаснув на полпути. Он видел её хрупкость, её отрешённость. И это ранило его странной, ноющей болью, от которой сжималось сердце и холодели пальцы в карманах.
Он вспоминал её в седле- смеющуюся, свободную. Вспоминал её с яростью в голосе, когда она заступалась за него. А теперь она была как это замороженное стекло на окнах - красивая, узорчатая, но холодная и молчаливая. И он не знал, как растопить этот лёд. Ни яростью, ни конфетой, ни ягодами. Он был всего лишь тенью, а тени не умеют дарить тепло.
***
Последний вечер перед возвращением Чарльза. На небе зажглись первые, ледяные звёзды, Эвелин вышла на балкончик у своей спальни. Марта уже спала. Дом был погружён в глубокую, почти могильную тишину, давящую на уши.
Она стояла, обняв себя за плечи, и смотрела на парк, превратившийся в чёрно-белую гравюру. Её взгляд скользил по спящим елям, по тёмным силуэтам конюшен.
Она не видела его.
Он был не у колоды, а в глубокой тени старой липы, чьи ветви, облепленные снегом, образовывали непроглядную чёрную нишу. Оттуда открывался вид на её балкон, но сам он был невидим. Слит с ночью. Она думала, что совершенно одна. Что её слова утонут в безмолвии и морозе. Её шёпот был таким тихим, что казался лишь движением губ, мыслью, вырвавшейся наружу: Эвелин шепчет, глядя на самую яркую звезду, которую в детстве называла «маминой»
- Мама... Я так устала. Он вернётся завтра. И всё снова... Он не тот, мама. Совсем не тот. Он изменился. Как только тебя не стало... как будто он... он заморозил всё внутри себя. И меня хочет заморозить. Посадить под стекло. Чтобы я не плакала, не смеялась, не жила... чтобы просто... существовала. Как твоя фарфоровая кукла на камине. Мне страшно. Не за себя... а за него. За того мальчика, брата, который остался там, в пепле, с нами. Куда он делся? Куда ты его забрала? Почему не забрала меня?.. - Голос её оборвался. Она прикусила губу, чтобы не разреветься, но сдавленное, болезненное всхлипывание всё равно вырвалось наружу.
Она уткнулась лицом в собственные руки, прислонившись к холодной каменной балюстраде, её плечи мелко дрожали. Она была уверена, что никто не видит, не слышит
Но он слышал.
Для его слуха, обострённого до сверхъестественной остроты, расстояние и шёпот не существовали. Каждое слово долетало до него с пугающей, интимной чёткостью, будто она стояла рядом и доверяла тайну прямо ему в ухо. Он слышал не только слова, но и влажный хруст в её голосе, прерывистость дыхания, лёгкий скрип её пальцев, вцепившихся в камень. Он слышал, как падает на рукав её ночной сорочки первая, горячая слеза. Он замер в своей тени, поражённый. Он не подслушивал намеренно. Этот монолог, обращённый к мёртвой матери и ночи, обрушился на него как откровение. Он увидел не леди Эвелин, не хозяйку, не капризную девчонку. Он увидел душу, истерзанную тем же чувством, что и его собственная - чувством утраты и предательства. Её тюремщик был её же кровью. И от этого было ещё больнее. «Он заморозил всё внутри себя. И меня хочет заморозить». Эти слова пронзили его острее любого клинка.
Он смотрел на её согбенную фигурку, освещённую слабым светом из спальни, и видел не символ своей несвободы, а пленницу. Такую же, как он. Её клетка была из хрусталя и бархата, но душила не меньше его каморки. И её последний, детский, разбитый вопрос:
«Почему не забрала меня?» - отозвался в нём глухим ударом в грудь. В нём всегда жил тот же немой крик. Почему я остался? Зачем? Для чего? В этот миг вся его ярость, всё отчуждение, вся борьба за собственное достоинство переплавились во что-то иное. Появилась ясная, холодная, как этот зимний воздух, цель.
Он не мог дать ей свободу. Но он мог стать щитом между ней и тем холодом, что исходил от её собственного брата. Он мог быть той тенью, которая, оставаясь невидимой, будет поглощать часть её боли, просто зная о ней. Она выпрямилась, смахнула с щеки ладонью, сделала глубокий, неровный вдох и, не оглянувшись, ушла с балкона, закрыв за собой стеклянную дверь. Свет в её комнате погас.
Он ещё долго стоял в своей нише, не двигаясь. Ночь поглотила следы её слёз на ветру, но в нём они отпечатались навсегда. Он повернулся и бесшумно растворился в темноте, унося с собой тяжёлое, новое знание и тихую, железную клятву, данную самому себе под звёздами, которые видели её отчаяние.
***
На следующее утро вернулся Чарльз. «Темнолесье» снова наполнилось его голосом, шагами, правилами. Но для того, кто стоял в тени, всё было иначе. Он смотрел на Эвелин, слушавшую брата с опущенными глазами, и видел не покорность, а ту самую усталость и страх, что звучали в ночном шёпоте. И его собственное молчание теперь было наполнено не ненавистью, а обетом. Он стал её невольным хранителем самой сокровенной тайны. И это связывало их куда прочнее любых цепей или приказов.