Когда ветры забывают имена

Яо Ши глубоко втянул терпкий дым из трубки и скользнул взглядом по фигуре Юн Шана — от аккуратно уложенных волос до натянутых ремней доспеха. Склонённая набок голова придавала шаману вид человека, который смотрит на старого противника и никак не может решить: ударить сразу или сначала оценить, насколько тот ослаб за годы.

— А что, я больше похож на Цзинь Ли? — спросил он с ноткой ехидства.

Полководец застыл. Руки скрестились на груди, будто сами собой, а в глазах вспыхнуло раздражение — прежнее, узнаваемое.

— Я тебя не видел десять лет, — прохрипел Юн Шан.

Яо Ши медленно, демонстративно провёл взглядом по его лицу. Ничего не изменилось — ни резкая линия скул, ни привычная суровость.

— Странно, — усмехнулся шаман. — Для человека, который так меня ненавидел, я должен был стать постоянным гостем твоих ночных кошмаров.

Яо Ши уже собирался добавить что-то ещё ехидное, но слова застряли — словно что-то в памяти сместилось не туда.

— Почему десять, а не пятнадцать?

Юн Шан вздохнул, его взгляд потускнел. В горле, казалось, застрял ком воспоминаний.

— Я сам не понял до конца, — медленно начал он, будто подбирал слова, боясь соврать самому себе. — Словно время отмотали назад. События, что случились после твоей смерти, будто и не происходили. А те, которых тогда не было — вот они, наяву. Взять хотя бы твоё воскрешение. Последний раз я тебя видел в сто пятьдесят пятом году.

— А сейчас какой год? — задумчиво протянул Яо Ши.

— Сто пятьдесят седьмой год правления династии Му, — быстро отчеканил Юн Шан, но заметив недоверие в чужих глазах, пояснил: — Но время повернуло назад и я вновь проживаю все события со ста сорок девятого года. Вот и получается, два года в том прошлом и еще восемь лет в этом.

Слова Юн Шана повисли между ними так же тяжело, как туман, стелющийся по земле перед рассветом. Яо Ши молча выстучал пальцами по стенке трубки, сбрасывая пепел. Раньше он бы обязательно что-нибудь язвительное сказал, но сейчас даже его голос будто не хотел трогать эту тему.

Время. Оно действительно вело себя странно — как зверь, сбившийся со следа. На мгновение между ними пролегла тишина: густая, вязкая, почти такая же неестественная, как десятилетний разлом во времени. И лишь запах обожжённой хвои напоминал, что мир вокруг всё ещё живёт по своим законам, каким бы перекошенным ни казался этот путь.

— Нам пора, — тихо произнёс Яо Ши, убирая трубку.

Они двинулись к дороге из леса почти синхронно, словно оба боялись, что если задержатся — за спиной появится ещё один разлом времени.

— Откуда взялся тот монстр? — нарушил паузу Юн Шан.

— Ты про Яньмо? — Яо Ши поморщился. — Наверное, здесь было скопление злых духов — и вот результат. Пока эти демоны молоды, они почти безобидны. Могут пожрать пару овец из любопытства, но в целом питаются душами, что не добрались до Ямы.

Юн Шан ушёл в себя, внимательно оглядывая окрестности: ветви деревьев слегка колыхались, тени падали иначе, чем утром, и даже пронзительный запах сгоревшей хвои казался свежим.

— Ничего удивительного, — хмуро пробормотал полководец.

— Почему? — удивился Яо Ши. — Такие демоны — редкость для Империи. Встретить его — всё равно что выиграть в кости. Обычно места казней и старых захоронений очищают ритуалами, и злые силы там не водятся.

Юн Шан обернулся, лицо его стало мрачным.

— В десяти ли* отсюда находится деревня, — сказал он тихо. В его голосе зазвучало беспокойство, будто тяготы этих перемен давили на плечи.

*Ли - примерно 500 метров.

— Ты хочешь сказать, что заклинатели и даосы прекратили очистку могил? — в голосе Яо Ши прозвучало откровенное недоверие. На языке вертелся вопрос и о шаманах, но он вовремя сдержался: спрашивать о них бессмысленно. Шаманы в эти земли больше не придут — ни по приказу, ни по молитве.

— Вдовствующая императрица запретила любое применение Дао после смерти императора, — холодно бросил Юн Шан.

Яо Ши нахмурился ещё сильнее: кто-то вырвал страницу из истории Империи, и теперь её с трудом собирали по кусочкам.

Спустя полчаса, когда горящая палочка благовоний превратилось в тонкую линию сизого дыма*, они вышли из леса. Их встречали встревоженный Бей Ян, чей взгляд метался от тревоги, и Му Лин, опершийся о повозку, чьи глаза не скрывали растерянности.

*Условное обозначение времени, примерно 30 минут.

— Госпожа Цзинь! — ринулся Бэй Ян к Цзинь Ли. — С вами всё в порядке? Вы не поранились?

Юн Шан покачал головой: голос его был усталым, но твёрдым:

— Она встретила демона пламени, поэтому от неё будет пахнуть углями и жжёной травой.

Яо Ши осторожно вдохнул и чуть приподнял бровь: от его одежды действительно слегка пахло табаком и дымом. Кивнув Юн Шану в качестве благодарности, шаман забрался в повозку.

Весь дальнейший путь до лагеря прошёл в ещё более тяжёлой, почти вязкой тишине. Лишь редкое фырканье лошади и мерный скрип колёс нарушали это спокойствие. Небо медленно темнело, впитывая остатки алого заката и превращаясь в густой сине-чёрный бархат.

Яо Ши, убаюканный ритмом дороги, пытался держать глаза открытыми, но веки предательски тяжелели. Его голова едва не стукнулась о борт повозки, и шаман, проиграв борьбу со сном, наконец погрузился в мягкую темноту.

Му Лин долго не спал. Он смотрел на укутанную в одеяло фигуру, будто пытаясь увидеть в ней ответ на вопрос, который не смел задать вслух. Затем тихо переместился ближе, подложил под голову Цзинь Ли расписную подушку и осторожно поправил край одеяла.

Сев рядом, он опёрся спиной на стенку повозки. Его напряжённое дыхание постепенно выровнялось. И, под стук копыт и шёпот ночного ветра, князь Юэ тоже незаметно для себя провалился в сон.

***

Утро рассекло ночной покой неожиданно — словно кто-то разорвал туман криком.

— Яо Ши, вставай, — скрестив руки на груди, громко произнёс Юн Шан, стоя у входа в палатку.

По какой-то нелепой прихоти Му Лин с Бэй Яном решили, что Юн Шан лучше всех подойдет на роль няньки для будущей невесты князя, и послали его осторожно разбудить "девушку".

Спящий шаман, закутавшись в одеяло ещё сильнее, невнятно пробормотал что-то и повернулся к полководцу спиной.

— Слушай, я тут долго церемониться не собираюсь. Мне нужно успеть подготовиться к выезду, — нахмурившись, Юн Шан взялся за края одеяла и потянул на себя.

Холодный воздух тут же дошёл до спящего, и шаман свернулся в позе эмбриона.

— Отвали. Я хочу спать, — проворчал Яо Ши, сжимаясь от холода.

— В повозке поспишь, — в том же тоне рявкнул Юн Шан. — Если не встанешь, позову Му Лина. Пусть сам сюсюкается с тобой.

Словно услышав своё имя, у палатки появился мужской силуэт и негромко спросил:

— Госпожа Цзинь Ли, вы уже встали?

— Помяни Цао Цао — и он тут как тут*, — раздражённо прошептал Яо Ши.

*Как только упомянули Цао Цао, Цао Цао и появился (说曹操，曹操到) — аналог "Помяни черта, и он появится".

— Князь Юэ, госпожа Цзинь скоро выйдет, — мягко ответил Юн Шан и злостно взглянул на шамана, намекая: «Поторопись.»

— Мне нужны ягоды линьмэй*, — протирая заспанные глаза, вяло произнёс Яо Ши. Полководец уже дошёл до выхода, но остановился, словно споткнувшись о чужие слова.

*Линь мэй (灵梅) - в переводе "Духовая слива"

— Что ещё тебе нужно? — раздраженно спросил Юн Шан, прищурив глаза.

— Отдай одеяло. Холодно, — нахмурив брови, беззлобно прохрипел шаман.

Юн Шан швырнул одеяло прямо на Яо Ши, раздражённо выдохнул и вышел из палатки, напоследок буркнув, чтобы тот поторопился. Шаман едва успел укутаться и прикрыть глаза, устроившись на еле тёплой циновке, как полог вновь откинулся — и внутрь вошёл князь Юэ.

— Доброе утро, — непривычно мягко произнёс Му Лин.

От такой теплоты в голосе у Яо Ши по спине пробежал холодок; лицо само собой скривилось, будто он случайно хлебнул уксус вместо воды.

— Кому как, — пробурчал он. — Сколько сейчас времени?

— Час Тигра*, — спокойно ответил князь и наклонился, ставя на циновку аккуратный свёрток, перевязанный тонкой верёвочкой.

*Час Тигра 寅时 (yín shí) – период времени с 03:00 до 05:00

— Что это? — заметив действия Му Лина, Яо Ши напрягся.

— Обувь. Сейчас начало весны, земля холодная. Ты можешь простудиться.

Он произнёс это так серьёзно, будто говорил о смертельной опасности, а не о босых пятках. В голосе ощущалась привычка приказывать, заботиться и контролировать всё вокруг — даже если объект заботы категорически не просил об этом.

— Спасибо?.. — Яо Ши протянул слово с такой осторожной недоверчивостью, словно ему подсунули не обувь, а яд в изящной упаковке. Он косился то на князя, то на свёрток, как будто оба могли взорваться в любую секунду.

— Что ж, как будешь готова, сразу садись в повозку, — Му Лин заложил руки за спину и невзначай оглядел палатку. Будто не он вчера нёс шамана на руках и не он решал, какая палатка будет у его будущей жены.

— Ты правда меня не помнишь? — Яо Ши вылез из «кокона» и встревоженно посмотрел на князя.

— Твоё лицо кажется знакомым, однако... — Му Лин действительно старался вспомнить его, ощущал, что какого-то кусочка пазла не хватает, чтобы всё встало на свои места, но... — Я тебя впервые увидел только вчера.

Яо Ши с досадой усмехнулся, натянул одеяло на плечи так, будто оно было единственным барьером между ним и всей этой нелепой новой реальностью, и вышел из палатки. Свёрток с обувью он даже не удостоил взглядом — сейчас ему куда важнее было другое: выбраться на воздух и наконец затянуться дымом.

Земля под босыми ступнями была ледяной, настолько, что у любого другого перехватило бы дыхание. Но Яо Ши только глубже вдохнул морозный воздух. Он привык к холоду: стопы помнили и каменные плиты храма, и промёрзшие корни деревьев, и утренние росы в горах племени Яо. Так он лучше чувствовал мир — ветер предупреждал о приближении чужаков куда раньше глаз.

Сквозь лагерь он шёл медленно, легко, будто не ступал по земле, а скользил над ней.

Евнухи украдкой бросали взгляды: одни восхищённые — словно видели живое предание; другие настороженные — как на опасную диковину, которую лучше не трогать; третьи — просто из любопытства, потому что «ожившая невеста князя» всегда зрелище.

Едва он добрался до широкоплечего воина в красном цзюньфу, пальцы сами собой коснулись его плеча. Легко, почти ласково — но этого хватило, чтобы Юн Шан дёрнулся так, словно к нему подкрался враг. Рука уже метнулась к мечу — и лишь в последний миг полководец удержал себя.

— Чего тебе ещё? — процедил он каждое слово, будто скребло по камню.

Яо Ши лениво поднял бровь, словно удивляясь такой агрессии в ранний час:

— Мне нужно кресало.

Тон у него был такой спокойный, будто он просил передать соль за обедом.

Юн Шан шумно выдохнул — похоже, в этот момент он мысленно задушил шамана раз двадцать. Затем порылся в складках одежды, нашёл нужный предмет и, не глядя, подбросил его в воздух. Яо Ши поймал кресало двумя пальцами, будто ловил выпавшую из воздуха снежинку, и на прощание лениво помахал им полководцу.

Помня вчерашний злополучный «побег», Яо Ши на этот раз даже не пытался углубляться в чащу. Он лишь выбрал место, куда не дотягивались любопытные взгляды евнухов, и, спрятавшись за высокими зарослями, наконец позволил себе то, чего жаждал с самого пробуждения — тишину и терпкий вкус дыма.

Когда первая струя дыма поднялась вверх и плавно растворилась в свежем утре, Яо Ши прикрыл глаза. Холодный ветер тронул прядь его волос, дым мягко коснулся разогретых губ, и всё вокруг на мгновение стало терпимее.

Он хмыкнул — раздражённо, обречённо, почти с самоиронией. Эта привычка, эта зависимость — словно тень, следующая за ним всю жизнь. Сколько раз он пытался бросить? Сколько раз клялся себе, что это последний раз? И всё равно пальцы сами тянулись к трубке.

Зависимость пришла в семнадцать — но её корень рос куда глубже.

Быть ребёнком вождя тяжело; быть седьмым, а не первым — ещё тяжелее. В четырнадцать он впервые понял, что его жизнь — не его собственная.

Когда засуха накрыла племя Яо, солнце жгло землю так, что трава превращалась в пепел, скот погибал, шаманы теряли силу, а ночи становились удушливо жаркими. Вождь, не желая признавать поражение перед стихией, вновь и вновь призывал благословение бога воды — Хань Ба* — того, кого они, как выяснилось позже, вовсе не должны были тревожить.

* Хань Ба (旱魃) - в китайской мифологии является демоном засухи, шаманы племени изначально старались задобрить не того бога.

Сначала в жертву приносили сердца баранов, золотые украшения и шаманов низшего сословия, провинившихся перед законом. Но когда это не помогло, вождь Яо решил принести в жертву Яо Ши.

По преданию, бог воды был прекрасным мужчиной в голубых одеяниях, который раз в сто лет искал стражей для новорождённого водяного дракона. Именно старейшины племени подсказали вождю, что Яо Ши был рожден для этого, ведь его день рождения выпадал ровно на столетие данного предания.

Ровно в тот год расцвели первые сливы. Их бело-розовые лепестки тихо падали на землю, казались снегом ранней весны. В племени Яо их считали символом чистоты и стойкости — и именно к молодой дикой сливе привязали четырнадцатилетнего мальчишку, заставив смотреть в бездну жертвенного колодца.

Он помнил каждую деталь того дня, будто она выжжена огненными рунами в памяти: Как мать закрывала рот ладонью, чтобы не сорвался крик. Как сестра тихо всхлипывала, гладила её по плечу. Как в груди у самого Яо Ши стучал ужас — тихий, но настойчивый, почти живой.

Яо Ши готовился умереть от голода или, может, от случайно брошенного в колодец камня, однако смог проломить иловое дно и, пробившись по какому-то туннелю, выбраться в большую подземную пещеру. Тогда он подумал, что ему улыбнулась удача, ведь он смог переиграть свою судьбу.

Но удача никогда не сочеталась с его именем.

Воспоминания растворились так же тихо, как и сизый дым, лениво поднимавшийся из металлической трубки. Прошлое скользнуло прочь — будто кто-то аккуратно сдул пепел с полки памяти. А вот настоящее стояло прямо за его плечом, терпеливо, почти почтительно, ожидая, когда шаман наконец обратит на него внимание.

Яо Ши приподнял уголки губ — не улыбка, а хищная усмешка, когда зверь понимает, что его заметили. Он медленно выдохнул изящное кольцо дыма, и оно, покачнувшись в воздухе, поплыло вверх, растворяясь в утреннем холодке.

— Подсматривать нехорошо, — лениво заметил он, вытряхивая пепел из трубки движением, в котором было больше грации, чем у любой придворной танцовщицы.

Му Лин заложил руки за спину — строго, по-военному, но в глазах промелькнул озорной отблеск.

— Не думал, что моя будущая жена будет курить, — произнёс он, и лёгкая насмешка коснулась его голоса, как порыв ветра — поверхностей воды.

Яо Ши фыркнул.

— Зачем пришёл? У меня ещё было время отдохнуть от всей этой суеты и набраться сил. Или у твоей заботы есть расписание?

— Ты так и не примерила сапоги, которые я оставил, — ответил Му Лин, нахмурив брови.

В голосе Му Лина слышалось недовольство. Шаман внутренне заликовал — хоть что-то прежнее осталось в этой новой версии князя. В те времена от Му Лина часто доставалось всем, кто не соглашался с ним или протестовал против его нелепых, но тщательно продуманных забот.

«— Если сам генерал решил позаботиться о тебе, потерпи и не возражай», — говорили солдаты войска Му Лина.

Война была жестокой: никто не знал, где встретит свой конец, и потому, как бы ни храбрились солдаты, в глубине души каждый из них благодарил и уважал своего генерала.

И шаман внезапно осознал, что готов приложить все усилия, чтобы вернуть того Му Лина, который злился, если не принимали его заботу, отстаивал свои права даже перед самим императором и самостоятельно прокладывал себе путь в этой жизни.

Яо Ши неспешно убрал трубку, кремень и кресало в карман тёмно-синей рубахи и улыбнулся:

— Я не нуждаюсь в обуви, так же, как ты не нуждаешься в жене.

Му Лин моргнул.

— О чём ты? — нахмурился он, стараясь уловить скрытый смысл.

Яо Ши сделал несколько шагов — едва слышных, мягких, как дыхание ветра. Прохладная роса коснулась его босых ступней, когда он приблизился к князю почти вплотную. От Му Лина исходило тепло — то самое, которое когда-то спасало его в ночные стужи.

Шаман наклонился, чуть склонив голову набок, так что их взгляды оказались на опасно близком расстоянии. Его голос стал почти шёпотом — шелестящим, обжигающим, дразнящим:

— Я стану твоим мужем, вождь.

Му Лин побледнел так резко, будто утренний холод пронзил его насквозь. Он стоял, как поражённый громом, с открытым ртом, совершенно не понимая, какой кошмар — или какое чудо — только что обрушилось на него.

А Яо Ши уже разворачивался.

Он скользнул прочь с поляны лёгкой, почти танцующей походкой — словно лес сам расступался перед ним. Его волосы мелькнули серебристо-лавандовым отблеском, роса блеснула на траве под босыми ногами, и он исчез между деревьев, направляясь к повозке.

Впереди его ждали десять часов дороги.