Глава 29: Немая исповедь
Отступление с водонапорной башни было похоже на бегство с поля боя после сокрушительного поражения. Сора, всё ещё дрожа, отвёз Женю к его дому. Они не говорили. Что можно было сказать? Их хвалёный альянс едва не привёл их к гибели в самом первом же столкновении.
Женя молча вышел из машины и направился к своему подъезду. Но он не пошёл внутрь. Он стоял, прислонившись к холодной стене, и смотрел на тёмные окна квартиры своей тёти. Там жил Кендзи. Мальчик. Его племянник. Сын человека, который пытался его уничтожить.
Он не осознавал, как его ноги понесли его прочь от дома. Он шёл по ночному городу, не видя пути, ведомый лишь одним смутным желанием. Желанием увидеть его.
Больница встретила его ярким светом и тишиной ночного дежурного поста. Он прошёл по знакомому коридору, его сердце бешено колотилось. Он боялся. Боялся этой встречи больше, чем Тени Акицу.
Дверь в палату Ханаби была приоткрыта. Женя заглянул внутрь.
Ханаби лежал на кровати, но не спал. Его глаза были открыты, и в лунном свете, падающем из окна, они казались бездонными фиолетовыми озёрами тишины. Он смотрел в потолок, и его лицо было пустым, как всегда.
Женя вошёл, стараясь ступать бесшумно. Он подошёл к кровати и сел на стул рядом. Ханаби не отреагировал. Его дыхание было ровным и безразличным.
— Привет, — тихо прошептал Женя. Голос сорвался.
Ответа, как и ожидалось, не последовало.
Женя смотрел на него. На его исхудавшее лицо, на ту самую стрелку-тату, что когда-то символизировала его упрямое движение вперёд. Теперь она была просто знаком застывшего времени.
И тогда слова полились сами. Тихие, сбивчивые, полные боли, которые он не мог сказать никому другому.
— Мы были на башне сегодня. Со Сорой. Там была... одна из них. Тень. Она почти нас убила. — Он сглотнул ком в горле. — Я снова всё испортил. Я думал, что могу бороться, но... я просто слабак. Я всегда был слабаком.
Он закрыл лицо руками.
— Я знаю, что это не я тебя толкнул. Но это была часть меня. Та часть, которую я всегда в себе носил. Ненависть. Ярость. И теперь она снаружи, и я не могу её контролировать. Она отняла у меня тебя. Она отняла Бунко. Она отнимает у меня город.
Его плечи затряслись.
— Я не знаю, что делать, Ханаби. Я так устал бояться. Я устал быть оружием. Я устал быть монстром. Я просто хочу, чтобы всё это прекратилось. Я хочу, чтобы ты снова засмеялся. Чтобы Бунко снова начала что-то вычислять своим умным голосом. Чтобы мы снова могли просто... сидеть на крыше и молчать. Но теперь это молчание... оно такое громкое. Оно разрывает меня изнутри.
Он плакал. Тихо, безнадёжно, уткнувшись лицом в край матраса рядом с рукой Ханаби. Он изливал свою душу в эту бездонную тишину, зная, что его не услышат. И в этом был свой горький покой. Здесь, в этой комнате, перед своим молчаливым другом, он мог быть слабым. Он мог быть просто Женей. Испуганным мальчиком с разными глазами, который потерял всё.
Он не знал, сколько времени прошёл, пока его рыдания не стихли. Он вытер лицо и поднял голову.
Ханаби лежал в той же позе. Его взгляд был устремлён в потолок. Но что-то изменилось. Его рука, лежавшая на одеяле, была не совсем расслаблена. Пальцы были слегка согнуты, будто в них застыло невысказанное движение. И его глаза... они были не просто пустыми. В их глубине, в отражении лунного света, была тень. Не Тень, а отблеск чего-то. Глубокой, невыразимой печали.
Он не смотрел на Женю. Он смотрел сквозь него. Но в его безмолвии было больше понимания, чем в любых словах.
Женя медленно поднялся. Его ноги были ватными.
— Мне жаль, — прошептал он в последний раз. — За всё.
Он вышел из палаты, оставив за собой тишину, которая была теперь не стеной, а мостом. Мостом из общей боли, который, возможно, однажды можно будет пересечь.
Вернувшись на улицу, он посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Но внутри что-то улеглось. Он не нашёл ответов. Не нашёл прощения. Но он сделал нечто важное — он признал своё поражение. И в этом признании была странная, горькая сила. Сила начинать с начала. Не как герой или оружие, а как человек, у которого не осталось ничего, кроме правды. А правда заключалась в том, что он был напуган, одинок и виноват. И, возможно, только приняв это, он мог найти способ двигаться дальше.