Под знаком белого змея

Они летели в обратную сторону уже больше часа. Внизу проплывали леса, холмы, редкие огоньки деревень, но Эйлис не замечала ничего. Она сидела на спине Фьерн, вцепившись в ремни седла, и смотрела в темноту, которая расступалась перед драконьими крыльями. В голове всё ещё звучали слова отца. Верити. Басгиат. Ложь, которую Наварра носила в себе столетиями. Правда, которая теперь лежала на её плечах тяжёлым, невыносимым грузом.

«Ты слишком тиха, Искра», — голос Фьерн прозвучал в сознании мягко, но в нём чувствовалось беспокойство.

«Я думаю».

«О чём?»

«Обо всём. Об отце. О матери. О том, что мы... что я... что я должна сделать».

«Ты не должна ничего, — голос драконицы стал твёрже. — Ты должна жить. Всё остальное — выбор. Твой выбор».

«А если я выберу неправильно?»

«Тогда ты ошибёшься. И исправишь. И ошибёшься снова. Это называется жизнь, Искра. Не бойся ошибаться. Бойся не выбирать вовсе».

Эйлис замолчала, глядя на звёзды, которые мерцали в вышине, холодные и далёкие.

«Он сказал, что они знали, — наконец произнесла она. — Всё время знали. Про вейнителей. Про людей, которые умирают. И молчали. Закрыли границы. Спрятались за чарами. А те, кто пытался рассказать правду... их убивали. Или заставляли молчать».

«Твой отец не молчал», — заметила Фьерн.

«Он молчал. Он спрятался в лесу. Притворился, что ничего не случилось. Растил меня во лжи. Врал мне каждый день».

«Он защищал тебя. Как умел. Как мог».

«Убийство — это не защита, — голос Эйлис дрогнул. — Ложь — это не любовь».

«А что же это?» — спросила Фьерн, и в её голосе не было осуждения — только вопрос.

Хейз не ответила. Она не знала ответа. Знала только, что внутри неё всё кипит, что слёзы подступают к горлу, что силы, которые она так старательно училась контролировать, просятся наружу, требуя выхода.

«Я не могу, — прошептала она. — Я не могу успокоиться. Всё внутри... всё внутри горит. Я сейчас взорвусь».

«Тогда дай этому выход».

«Как?»

«Приземлимся. Ты выпустишь пар. А потом полетим дальше».

Эйлис кивнула, хотя дракониха не могла видеть этого жеста.

— Фьерн, приземлись, — сказала она вслух, и голос её прозвучал хрипло, чужим.

Дневная Фурия без лишних слов пошла на снижение. Рядом Аотром, почувствовав движение, последовал за ней, и Ридок, наклонившись вперёд, бросил на Эйлис встревоженный взгляд.

Они приземлились на утёсе. Здесь было пусто и тихо, только ветер гулял между камнями, и звёзды светили особенно ярко.

Девушка спрыгнула с седла, едва коснувшись земли, и быстрым шагом отошла подальше. Ноги несли её сами, не разбирая дороги, и она не останавливалась, пока не оказалась на самом краю утёса, где ветер бил в лицо особенно сильно.

Ридок догнал её через несколько мгновений.

— Я не могу, — прошептала она, и голос её сорвался. — Я не могу больше держать это в себе.

— Не держи, — тихо сказал Ридок. — Выпусти. Я здесь. Фьерн здесь. Мы не уйдём.

Эйлис закрыла глаза, и слёзы, которые она сдерживала весь полёт, наконец потекли по щекам. Она не вытирала их — пусть.

«Фьерн, — мысленно позвала она. — Я не могу контролировать это. Всё внутри... всё внутри дрожит».

«Не контролируй, — ответила дракониха. — Дай волю. Но направь. Не разрушай то, что можно сохранить».

Эйлис открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они дрожали, и воздух вокруг них вибрировал, становясь плотным, почти осязаемым.

— Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что если выпущу, то не смогу остановиться.

— Сможешь, — сказал Ридок. — Ты сильная. Ты всегда справлялась.

— А если нет?

— Тогда я помогу. Мы поможем.

Эйлис посмотрела на него — на его лицо, освещённое луной.

Она подняла руку, и сила, дремавшая в ней, вырвалась наружу. Воздух вокруг задрожал, загудел, запел на той частоте, которая рождалась в самой глубине её существа. Эйлис направила её вперёд, в пропасть, и ударная волна ударила в скалы, срывая с них несколько больших камней, которые с грохотом полетели вниз, в темноту.

Грохот отдавался эхом долго, и Эйлис стояла, тяжело дыша.

Она опустила руку, и слёзы снова потекли по щекам.

Ридок шагнул вперёд и обнял её. Она уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась — громко, навзрыд.

— Всё хорошо, — шептал он, гладя её по волосам. — Всё будет хорошо. Я здесь.

— Я так устала, — прошептала она. — Я так устала быть сильной. Так устала нести это всё на себе.

— Не надо быть сильной всё время, — ответил он. — Иногда можно быть слабой.

— А что, если я не справлюсь?

— Ты справишься. Потому что ты — Эйлис Хейз. Потому что ты — всадница Дневной Фурии. Потому что у тебя есть друзья, которые пойдут за тобой в огонь и в воду. И потому что я тебя люблю.

Она подняла голову и посмотрела на него. В лунном свете его лицо было бледным, но глаза горели.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — И боюсь. Боюсь, что подведу тебя. Что подведу всех. Что не смогу...

— Не сможешь? — перебил он. — Ты уже сделала больше, чем многие за всю жизнь. И ты сделаешь ещё. Потому что ты — это ты. И я верю в тебя.

Она снова заплакала.

Фьерн, стоявшая на краю утёса, смотрела на них своими голубыми глазами.

«Ты сильнее, чем думаешь, Искра, — мысленно сказала она. — Сильнее, чем можешь представить. И ты никогда не будешь одна».

Эйлис улыбнулась сквозь слёзы и прижалась к Ридоку крепче.

— Пора лететь, — сказала она. — Нас ждут.

— Знаю, — ответил он. — Но сначала ты должна успокоиться. Дыши. Просто дыши.

Она стояла, прижавшись к нему, и дышала. И ветер стихал, и звёзды светили ярче, и где-то внизу, в пропасти, камни, которые она сбросила, продолжали падать, но их грохот уже не имел значения.

— Готова? — спросил Ридок.

— Готова, — ответила Эйлис.

Она подошла к Фьерн, погладила её по белой чешуе и забралась в седло. Ридок занял место на Аотроме, и они взлетели.

Впереди был Басгиат. Впереди была война. Впереди была правда, которую она теперь знала.

***

Басгиат встретил их серым, хмурым рассветом. Небо над цитаделью было тяжёлым, набухшим влагой, и первый луч солнца с трудом пробивался сквозь плотную пелену облаков, окрашивая каменные стены в бледные, призрачные тона. Эйлис видела это всё с высоты, и сердце её колотилось где-то в горле — не от страха, от решимости.

Фьерн пошла на снижение, и ветер, всегда такой сильный над утёсами, ударил в лицо, развевая волосы. Девушка сжала ремни седла и приготовилась к посадке.

Площадка для драконов была пуста — только один силуэт темнел на краю, неподвижный, как статуя. Эйлис узнала его сразу. Аймсир. Коричневый дракон с золотыми глазами, такой же огромный и величественный, как и его всадница. Дракон генерала Лиллит Сорренгейл. Он стоял, не двигаясь, и его золотые глаза, казалось, смотрели прямо на неё, сквозь расстояние, сквозь время, сквозь все тайны, которые она теперь знала.

Фьерн приземлилась мягко, почти невесомо. Рядом опустился Аотром. Эйлис спрыгнула с седла, и ноги её коснулись земли.

Она огляделась.

На краю площадки, у самого входа в цитадель, стояли их друзья. Рианнон — впереди, как всегда, с руками, скрещёнными на груди, и лицом, которое не обещало ничего хорошего. Рядом с ней замерла Мина, и в её глазах плескалась тревога. Вайолет стояла чуть поодаль, и её лицо было встревоженным. Сойер нервно переминался с ноги на ногу, а Лиам, как всегда, держался чуть в стороне, но его взгляд был прикован к Эйлис.

Рианнон шагнула вперёд первой — командир отряда, который имел право задавать вопросы.

— Где вас носило? — спросила она, и голос её был жёстким, но Эйлис слышала в нём то, что другие могли не заметить — облегчение. — Вы пропали на сутки. Никто не знал, где вы. Командование рвёт и мечет. Грейди сказал, что если вы не вернётесь к полудню, он лично отправится на поиски. С драконами.

— Мы были в одном месте, — ответила Эйлис, и голос её был спокойным, слишком спокойным для того, кто только что вернулся из самовольной отлучки. — У меня дома.

— Дома? — переспросила Мина, и в её голосе послышалось удивление. — Ты летала домой? Без разрешения? Ты понимаешь, что это...

— Дезертирство, — закончила Эйлис. — Знаю. И мне плевать.

Рианнон шагнула ближе, и её лицо оказалось совсем близко — такое же твёрдое, как всегда, но в глазах плескалось что-то, чего Эйлис не видела раньше. Страх? Беспокойство? Или просто усталость командира, который не знает, как защитить своих?

— Что случилось, Эйлис? — тихо спросила она. — Что ты узнала?

Хейз посмотрела на неё, потом на Мину, на Вайолет, на Сойера, на Лиама. На всех, кто был готов идти за ней в огонь и в воду.

— Всё, — сказала она. — Я узнала всё. Про вейнителей. Про Наварру. Про то, что наша страна врёт нам с самого начала. Про то, что за горами гибнут города, а мы закрываем глаза. Про то, что моя мать... моя настоящая мать была одной из них. И про то, что отец убил её, чтобы спасти меня.

Тишина повисла над площадкой. Даже ветер, казалось, замер, слушая.

— И теперь, — продолжала Эйлис, и голос её становился твёрже с каждым словом, — я должна поговорить с генералом Сорренгейл. Она знала. Она всегда знала. И пришло время ей узнать, что мы тоже знаем.

— Эйлис, — Вайолет шагнула вперёд. — Ты не можешь просто так пойти к генералу и сказать ей, что ты в курсе вейнителей. Это...

— Это правда, — перебила Хейз. — И я не буду больше молчать.

— Они могут тебя наказать, — сказал Сойер, и в его голосе звучала тревога. — Исключить. Посадить в карцер. Хуже.

— Пусть. Я готова.

— А мы? — спросила Мина, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты подумала о нас? Если ты пойдёшь туда и скажешь всё, они могут решить, что мы тоже знали. Что мы помогали тебе.

— Я скажу, что вы ничего не знали, — ответила Эйлис. — Потому что это правда.

— А если они не поверят? — спросил Лиам.

Эйлис посмотрела на него.

— Тогда я приму это, — сказала она. — Но я не могу больше жить во лжи. Не после того, что узнала. Не после того, что видела.

Она сделала шаг вперёд, и Рианнон схватила её за руку.

— Подожди, — сказала она. — Дай нам подумать. Может, есть другой способ.

— Нет, — Эйлис покачала головой. — Другого способа нет. Только правда.

Она выдернула руку и направилась к цитадели. Мимо Аймсира, который стоял неподвижно, провожая её золотыми глазами. Мимо друзей, которые смотрели ей вслед, не зная, что делать. Мимо всего, что она знала раньше.

«Фьерн», — мысленно позвала она, когда подходила к дверям.

«Я здесь, Искра», — ответ пришёл мгновенно.

«Я иду к генералу».

«Знаю».

«Ты не пытаешься меня остановить?»

«Нет. Это твой путь. Твой выбор. Я всегда буду с тобой, что бы ни случилось».

«Спасибо».

«Не за что. А я пока поговорю с Аймсиром. Может, расскажет что-то полезное».

«О чём?»

«О том, что знает твоя генеральша. И о том, что она скрывает. И о том, готова ли она говорить правду».

Эйлис кивнула и толкнула тяжёлую дубовую дверь.

Коридоры Басгиата встретили её тишиной и прохладой. Она шла быстро, не оглядываясь, и шаги её гулко отдавались от каменных стен. Где-то вдалеке слышались голоса, привычная утренняя суета, но Эйлис не замечала ничего.

Она поднялась на второй этаж, прошла мимо знакомых дверей, мимо писцов, которые таращились на неё с открытыми ртами, мимо всего, что раньше казалось важным, а теперь было просто пылью на дороге.

И остановилась перед дверью. Тяжёлой, дубовой, с медной ручкой.

Она постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Эйлис толкнула дверь и вошла.

Генерал Лиллит Сорренгейл стояла у окна, спиной к ней, и смотрела на плац, где выстраивались кадеты. В свете утра её силуэт казался высеченным из камня — неподвижный, холодный, величественный.

— Кадет Хейз, — сказала она, не оборачиваясь. — Я ждала вас раньше.

— Простите, генерал, — ответила Эйлис, и голос её был ровным. — У меня были дела.

— Я знаю, — Лиллит повернулась, и её глаза — холодные, серые, как зимнее небо — впились в Эйлис. — Вы летали домой. Без разрешения. Это дезертирство.

— Знаю.

— И вы знаете, что вас могут исключить за это? Отправить на передовую?

— Знаю, — повторила Эйлис. — Но я пришла не за этим.

— А за чем же?

Хейз сделала шаг вперёд, и в её глазах зажёгся огонь — тот самый, который всегда горел в ней, но теперь стал ярче, сильнее, почти нестерпимее.

— Я пришла сказать вам, что я знаю, — сказала она. — Всё. Про вейнителей. Про ложь, которую Наварра носит в себе столетиями. И про то, что вы знали. Всегда знали. И молчали.

Лиллит смотрела на неё долгих пять секунд. А потом её лицо дрогнуло — чуть-чуть, едва заметно, но Эйлис увидела.

— Садитесь, кадет Хейз, — сказала она, и голос её был тихим. — Нам нужно поговорить. По-настоящему.

Эйлис не двинулась с места. Она стояла посреди кабинета, чувствуя, как под её сапогами скрипят половицы, как за окном кричат драконы, как где-то далеко, в недрах цитадели, бьёт утренний горн. Всё это было таким обычным, таким привычным — и таким чужим сейчас.

— Я не сяду, — ответила она. — Я пришла не для того, чтобы чувствовать себя удобно.

Лиллит смотрела на неё долгих пять секунд. В её глазах, холодных и серых, как зимнее небо, не было ни гнева, ни страха — только что-то, похожее на усталость. На ту усталость, которая бывает у людей, слишком долго нёсших непосильный груз.

— Как хочешь, — сказала она и, отвернувшись к окну, сложила руки за спиной. — Рассказывай. Что ты знаешь и откуда.

Эйлис сделала глубокий вдох.

— Я знаю про вейнителей, — начала она, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Я знаю, что они не миф. Что они существуют. Что они уничтожают города за горами, а Наварра делает вид, что ничего не происходит. Что ваши драконы, ваши чары, ваши границы — всё это держится на лжи, которую вы называете безопасностью.

Генерал молчала, и её силуэт на фоне окна был неподвижен, как скала. Эйлис смотрела на эту прямую, холодную спину и думала о том, сколько раз Вайолет говорила ей: «Мать никогда не показывает чувств. Она как ледяная глыба. Иногда мне кажется, что у неё внутри вообще ничего нет». Но сейчас, в этом кабинете, в этом утреннем свете, Эйлис видела — нет, чувствовала, — что глыба начинает трескаться.

— Я знаю, что Рессон не был атакован грифонами, — продолжала она, и голос её стал твёрже. — Я знаю, что там были вейнители. Я видела их. Я сражалась с ними. Я чуть не погибла от их рук. И я знаю, что вы знали об этом. Знали, что они прорываются сквозь ваши чары. Знали, что города горят. И молчали.

Лиллит Сорренгейл медленно повернулась. Её лицо было бледным, но не тем холодным, привычным оттенком, а каким-то другим — живым, почти уязвимым. В глазах, наконец, появилось что-то, чего Эйлис никогда не видела у генерала. Боль. Сожаление. Или просто усталость.

— Ты права, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Мы знали. Я знала. Не всё, не сразу, но... знала.

Она отошла от окна и села в кресло, жестом приглашая Эйлис сесть напротив. В этом жесте не было привычной властности — только усталость. Эйлис опустилась на стул, не сводя глаз с генерала.

— Когда твой отец пришёл ко мне много лет назад, я не поверила ему, — сказала Лиллит, и в её голосе появились нотки, которых Эйлис никогда не слышала. — Или не хотела верить. Он говорил о вейнителях, о том, что Наварра должна открыть границы. Я думала, он сошёл с ума.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону, сквозь стены, сквозь время.

— А потом... потом я увидела сама. Я была на границе. Я видела, что они делают. И я поняла, что он был прав.

— Вы хорошо знали моего отца? — спросила Эйлис, и в её голосе прозвучало любопытство, смешанное с осторожностью.

Лиллит чуть заметно улыбнулась — впервые за всё время разговора.

— Знала, — ответила она. — Мы учились вместе. На первом курсе. Он был... другим. Весёлым, открытым, смешливым. Он всегда улыбался, даже когда всё шло не так. И он верил в то, что станет всадником. Верил, что изменит мир. Верил, что правда важнее всего.

— А потом?

— А потом его не выбрал ни один дракон. Два года подряд. Он ждал, надеялся, верил. А драконы молчали. И он сломался. Не внешне — он улыбался до самого конца. Но внутри... внутри что-то умерло. Он ушёл. Стал лесником. Спрятался в лесу. Я думала, что больше никогда его не увижу.

— Но он пришёл к вам, — сказала Эйлис. — Через много лет.

— Пришёл, — кивнула Лиллит. — Другой. Не тот весёлый мальчишка, которого я знала. Он был старше, усталее, жёстче. В глазах горел огонь — не тот, что раньше, а другой. Огонь отчаяния. Огонь человека, который потерял всё, но готов бороться за единственное, что у него осталось.

— За меня, — прошептала Эйлис.

— За тебя, — подтвердила генерал. — Он рассказал мне о Верити. О том, кто она. О том, что она хотела сделать. О том, что он... что он сделал. Я не поверила сначала. Думала, что он бредит. Но потом... потом я увидела твои глаза, Эйлис. В первый раз, когда ты пришла в Басгиат. И я поняла.

— Что вы поняли?

— Что ты совсем на него не похожа. Он был мягким. Добрым. Он уступал, шёл на компромиссы, боялся причинить боль. А ты... ты жёсткая. Упрямая. Ты идёшь напролом, даже когда знаешь, что можешь проиграть. Ты не боишься боли — ни своей, ни чужой. Ты похожа на неё.

— На Верити? — выдохнула Эйлис.

— Твой отец рассказывал мне о ней, — кивнула Лиллит. — Он говорил, что она была сильной. Храброй. Жестокой, когда нужно. Она верила в свою правду так сильно, что была готова пожертвовать всем — даже собственной дочерью. Он боялся, что ты унаследуешь это. Но я вижу другое.

— Что же?

— Ты унаследовала её силу. Но не её жестокость. Ты унаследовала его сердце. И это делает тебя опаснее, чем любой вейнитель. Потому что ты готова бороться не за идею, а за живых людей. За тех, кого любишь.

Эйлис молчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Знала только, что эта холодная женщина, которую Вайолет описывала как «ледяную глыбу», сейчас была самой человечной из всех, кого она встречала.

— Вы никогда не говорили этого Вайолет, — тихо сказала Эйлис. — Она думает, что вы не умеете любить.

Лиллит отвела взгляд.

— Я не умею показывать, — ответила она. — Я боялась, что если покажу слабость, меня сломают. Что мои враги используют это против меня. Против моих дочерей.

— Но сейчас?

— Сейчас, — женщина посмотрела ей прямо в глаза, и в её взгляде горела решимость, — сейчас я поняла, что если продолжу молчать, то потеряю их. Не потому, что их убьют. А потому, что они перестанут верить в меня. А вера — это единственное, что у нас есть.

Эйлис кивнула, чувствуя, как внутри неё что-то меняется.

— Я не буду просить вас молчать, — сказала Лиллит. — Я не имею на это права. Но я попрошу вас быть осторожными. Если вы расскажете всё руководству, вас не услышат. Вас уничтожат. А правда умрёт вместе с вами.

— И что вы предлагаете?

— Будьте тихими. Пока. Собирайте доказательства. Ищите союзников. Готовьтесь. А когда придёт время — ударьте. Я буду с вами. Я помогу, чем смогу.

— Вы предаёте своих, — сказала Эйлис. — Ради нас.

— Я предаю ложь, — поправила генерал. — Ради правды. Ради будущего. Ради вас. Ради моих дочерей.

Тишина повисла в кабинете, густая, тяжёлая, как туман над пропастью. Эйлис чувствовала, как бьётся её сердце, как кровь шумит в ушах, как внутри неё борется желание кричать, требовать, разоблачать — и холодная, спокойная мудрость, которая пришла с годами, с болью, с потерями.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я согласна. Мы будем молчать. Пока. Но когда придёт время — вы будете с нами.

— Клянусь, — ответила генерал, и в её голосе зазвенела сталь.

Они стояли друг напротив друга — генерал и кадет, старая гвардия и новая надежда, ложь и правда, которые наконец встретились.

— И ещё, — сказала Эйлис, поворачиваясь к двери. — Мой отец... он не чудовище. Он сделал то, что должен был. Чтобы защитить меня.

— Я знаю, — тихо сказала Лиллит. — Я всегда знала.

Эйлис кивнула и вышла.

***

В коридоре её ждали. Ридок, Рианнон, Мина, Вайолет, Сойер, Лиам — все они стояли у стен, прислонившись к холодному камню, и смотрели на неё с тревогой и надеждой.

— Ну? — спросила Рианнон, и в её голосе слышалось напряжение.

— Всё в порядке, — ответила Эйлис. — Я смогла договориться с генералом. Она на нашей стороне.

— Что? — Вайолет сделала шаг вперёд. — Моя мать? На нашей стороне? Ты уверена?

— Уверена. Она знала. Всё знала. Про вейнителей. И она устала молчать.

Вайолет смотрела на неё, не веря. В её глазах плескалось столько всего — удивление, растерянность, страх, надежда. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Просто стояла и смотрела, и Эйлис видела, как внутри неё рушится что-то, что строилось годами.

— Твоя мать не такая, какой ты её считала, — тихо сказала Хейз. — Она боялась. Но теперь она готова. Ради тебя и Миры. Ради всех.

Вайолет молчала. Мина положила руку ей на плечо, и только тогда Вайолет вздохнула — глубоко, дрожаще, будто выныривая из глубокой воды.

— Она никогда не говорила, — прошептала Вайолет. — Никогда.

— Потому что не могла, — ответила Эйлис. — Но теперь может. И будет.

— Мы с тобой, — сказал Ридок, подходя ближе и беря её за руку. — До конца.

— Я знаю, — ответила Эйлис. — И это единственное, что держит меня на плаву.

Они двинулись к выходу, и где-то вдалеке, на площадке, их ждали драконы. А впереди ждала война, и правда, и будущее, которое они должны были построить сами.

***

Четверг Эйлис любила почти так же сильно, как и выходные. Никаких изнурительных полевых учений, никакого КВВ, никакой сложной физики — только лекции, книги и редкие минуты покоя. После всего, что обрушилось на неё за последние дни — разговора с отцом, раскрывшего вековую ложь, тяжелого признания Элоди, — этот день казался почти подарком. Почти.

Она сидела на своём привычном месте, достав из сумки увесистый учебник военной истории и папку с конспектами, которые корпела над ними всю предыдущую неделю. Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна, золотило стены и заставляло плясать солнечных зайчиков на столешнице, но Эйлис не замечала этого. Только странная, тягучая тяжесть в груди не отпускала её уже несколько дней.

— Кто же сегодня к нам пожалует? — лениво протянул Сойер, перемахнув через спинку стула и устраиваясь рядом с Ридоком. Движения его были расслабленными, почти сонными. — Я только что видел, как почти всё командование рвануло к лётному полю. Словно за ними гнались.

— Что? — Эйлис выпрямилась, и сердце её пропустило удар.

Только серьёзная угроза — масштабное нападение, прорыв границы, нечто катастрофическое — могло заставить начальство Басгиата бросить свои кабинеты и мчаться к драконам. Она обернулась к окну, надеясь разглядеть хоть что-то, но двор был пуст — лишь редкие патрульные пересекали его, — и этот вид не давал никаких ответов.

Несколько дней назад они с Ридоком вернулись из своего самовольного полёта. И, как ни странно, командование не тронуло их. Ни выговора, ни карцера, ни даже устного предупреждения. Фьерн коротко обронила, что генерал Сорренгейл всё уладила. Как — не уточнила. Эйлис не стала спрашивать. Иногда лучше не знать, какой ценой тебя спасают.

— Причём они именно бежали, — добавил Сойер, изобразив пальцами торопливого человечка. — Это всё, что я знаю.

В этот миг дверь аудитории отворилась, и на пороге появилась профессор Девера. Лицо её было бледнее обычного, а улыбка — натянутой, словно её приклеили силой. Она быстро прошла мимо трёх рядов столов, не глядя на студентов, и остановилась у кафедры, которую профессор Левини, видимо, не успел убрать после вчерашних занятий.

— Доброе утро, — произнесла она, и голос её звучал глухо. — Сегодня я заменяю профессора Левини. Его срочно вызвали в связи с нападением на Восточное крыло.

Она скользнула взглядом по заваленному бумагами столу, взяла первую попавшуюся книгу, пролистала её, не глядя, и захлопнула

— Все подробности узнаете завтра на инструктаже, — продолжила она, машинально проведя рукой по старому шраму на плече — бледной отметине, резко выделявшейся на её тёплой смуглой коже. — Пока могу сказать одно: у нас всего одна потеря.

Она сделала паузу, и в этой паузе повисло такое напряжение.

— Майсен Санборн, — наконец произнесла Девера. — Некоторые из вас должны его знать. Он только недавно выпустился.

Майсен. Перед глазами всплыло лицо парня, с которым Хейз иногда сталкивалась в коридорах, — всегда улыбчивого, только начавшего свою службу. Всего одна потеря. Всего один человек. Но почему тогда внутри всё сжалось в холодный, липкий ком?

Может, это просто совпадение? Не было смысла в масштабной атаке только для того, чтобы прикрыть одну-единственную смерть. Ведь так же? Так же?

— Вижу, он собирался обсудить с вами второе вторжение в Сигнисен триста двадцать восьмого года, — Девера потёрла шею, разминая затекшие мышцы. — Честно говоря, я не вижу в этом никакого практического смысла.

— Как и большинство из нас, — шепнул Ридок, постукивая ручкой по учебнику. Несколько человек в классе нервно усмехнулись, но напряжение не спадало.

— Но давайте представим, что мы всё-таки это сделаем, — продолжила Девера, и голос её стал твёрже. — Всем стоит знать: в результате четырёхдневной истерики Сигнисен был поглощён Поромиэлем, в составе которого и находится последние триста лет. История и текущие события связаны, потому что одно влияет на другое.

Она покосилась на карту, висевшую на стене — маленькую, бледную, раз в пять меньше той, что в зале для инструктажей, — и в глазах её мелькнуло что-то нечитаемое.

— Кто-нибудь может объяснить, в чём разница между поромиэльскими провинциями и нашими? — спросила она, и в голосе её прозвучал вызов.

Вопрос повис в воздухе. Эйлис смотрела на карту, на бледные очертания чужих земель, и думала о том, что совсем недавно она была там. Не на карте — в реальности. И видела то, о чём здесь даже не говорили. Города, которых больше нет. Людей, бегущих спасать свои жизни. Правду, которую Наварра так старательно прятала за красивыми словами и закрытыми границами.

— Разница в том, — тихо сказала она, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала, — что мы живём во лжи, а они — в правде. Даже если эта правда их убивает.

В классе воцарилась тишина. Девера посмотрела на Эйлис долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то — предупреждение? Понимание? Или просто усталость человека, который тоже знает, но вынужден молчать?

— Не совсем так, — наконец ответила она, отводя глаза. — Но близко. Очень близко.

Эйлис опустила взгляд в учебник, но буквы расплывались перед глазами. В голове билась одна мысль: Майсен. Атака. Восточное крыло. Всё это было не просто так. И она должна была узнать, что на самом деле произошло.

— Это важно, кадеты! — голос Деверы прозвучал отрывисто. Она опёрлась ладонями о стол профессора Левини и слегка подалась вперёд, всем своим видом требуя внимания. Её взгляд медленно скользнул по рядам, задержался на Эйлис, и бровь профессора выразительно изогнулась — немой приказ.

— Провинции Поромиэля сохраняют свою самобытность, — ответила Эйлис, и голос её прозвучал ровно, почти безжизненно, словно она читала по бумажке. — Жители Сигнисена скорее назовут себя сигни, чем поромиэльцами. В отличие от нас — мы объединились под защитой первых чар, выбрали общий язык и сплели культуры шести провинций в единое целое королевство.

Она почти дословно воспроизвела строки из учебника Маркема, и чужие, заученные слова обжигали язык, точно раскалённые угли, но молчать она не имела права.

— Кроме Тиррендора, конечно, — донёсся ленивый голос слева. Кто-то из Третьего крыла, с плохо скрытой насмешкой в интонации. — Они так и не въехали, что значит «единое королевство», я прав?

Эйлис скрутило живот от злости. Нашёлся остряк.

— Нет, — голос Деверы зазвенел, как натянутая струна. Она резко выбросила руку в сторону парня, ткнув в него пальцем. — Вот этого мы делать не будем. Именно такие замечания и подтачивают единство Наварры изнутри.

Она выдержала долгую, тягучую паузу.

— Наварра выбрала общий язык. Но чей именно язык стал этим общим?

— Из трёх центральных провинций, — ответила девушка, и её голос прозвучал уверенно, хотя в нём чувствовалось лёгкое напряжение. — Коллдир, Диконшир и Эльсум.

— Именно так, — кивнула Девера, и её взгляд медленно, почти гипнотически обвёл аудиторию. — И что из этого следует?

Сойер заёрзал на стуле, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. Он был родом из Люцераса — промозглой, ветреной провинции на северо-западном побережье, где даже летом туманы не рассеивались до полудня.

— А то, что провинции Люцерас, Моррейн и Тиррендор лишились своих языков, — ответил он, и в голосе его прозвучала та особенная, редко прорывавшаяся наружу горечь. — Формально они отказались от них добровольно, ради Объединения. Но если не считать нескольких заимствованных слов, теперь это мёртвые языки.

Девера кивнула.

— Верно. У всего есть цена, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Это не значит, что Объединение не стоило этих жертв. Но восстания случаются именно тогда, когда мы забываем, какую цену заплатили за то, чтобы жить под защитой чар.

Она скрестила руки на груди и замолчала, глядя на класс с вызовом. Тишина затянулась.

— Да бросьте, — наконец сказала она, и в её голосе послышались почти насмешливые нотки. — Я не призываю вас к измене. Я просто прошу привести исторические факты на занятии по истории. Какие ещё жертвы мы принесли ради Объединения?

— Свободу передвижения, — ответил кто-то из секции Когтя. — Здесь, за чарами, мы в безопасности. Но за пределами Наварры нам не рады.

Как и мы не рады чужакам, подумала Эйлис, но вслух ничего не сказала.

— Хорошее замечание, — кивнула Девера, и её взгляд стал чуть мягче. — Наварра, возможно, и крупнейшее королевство на всём Континенте, но далеко не единственное. Мы больше не плаваем к островам, не путешествуем по чужим землям. А что ещё?

— Мы утратили огромный пласт собственной культуры, — отозвалась девушка, сидевшая через два ряда. На её руке, открыто, почти вызывающе, темнела заметная метка восстания. Из секции Хвоста, судя по нашивке. — И дело не только в языке. Наши песни, наши праздники, наши библиотеки — всё, что было написано на тирском, пришлось заменить. Единственное, что нам удалось сохранить, — это руны. Они слишком важны в нашей архитектуре, чтобы их тоже можно было вычеркнуть.

— Да, — произнесла Девера, и в этом одном слове каким-то образом уместилось и сочувствие, и холодная резкость. — Я не историк. Я тактик. И я даже не могу вообразить, каковы масштабы утраченных нами знаний.

— Все книги перевели на общий язык, — возразил парень из Третьего крыла, и в его голосе слышалась плохо скрытая насмешка. — Праздники никто не отменял. Песни по-прежнему поют.

— А что было потеряно при переводе? — спросила тирская девушка, и её голос стал тише, но острее. — Ты знаешь?

— Разумеется, нет, — оскалился парень, и его улыбка была похожа на оскал хищника. — Это же мёртвый язык. Для всех, кроме горстки писцов в архивах.

— То, что какая-то книга не сохранилась на тирском, ещё не значит, что ты не можешь пойти в Архивы и прочитать её в переводе на общий! — вмешалась Вайолет, и в её голосе зазвенело раздражение. — Во-первых, в Архивы просто так не войти — это вам не библиотека на первом этаже. Во-вторых, даже если ты составишь запрос, любой писец вправе заявить, что нужной книги «нет в наличии», и ты ничего с этим не сделаешь. В-третьих, из всех писцов, что когда-то работали в Архивах, лишь немногие знали тирский. А значит, чтобы перевести все книги с мёртвого языка на общий, не хватило бы и сотни лет. И в-четвёртых — и это, пожалуй, самое важное, — в Архивах не хранится ни одной исторической книги старше четырёхсот лет. Всё, что там есть, — это шестые, седьмые, а то и восьмые переиздания. — Она кивнула в сторону девушки из секции Хвоста. — Логика подсказывает, что она права. При переводе мы потеряли гораздо больше, чем просто слова.

Парень уже открыл рот, чтобы возразить, но Девера опередила его, и голос её прозвучал мягко, но с такой сталью в интонации, что спорить расхотелось бы и самому отчаянному спорщику.

— Кадет Требор, на вашем месте я бы приняла во внимание, что кадет Сорренгейл провела в Архивах больше времени, чем все остальные в этой комнате вместе взятые. А после этого я бы очень и очень тщательно обдумала, есть ли у меня действительно веские контраргументы.

Она чуть приподняла бровь.

Парень из Третьего крыла бросил на Вайолет испепеляющий взгляд, но промолчал, лишь откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его лицо ещё хранило следы раздражения, но он явно решил, что продолжать бесполезно.

— Мы потеряли наш фольклор, — негромко, но отчётливо произнесла Рианнон.

Девера медленно наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло любопытство.

— Продолжай.

— Я родилась в приграничной деревне недалеко от Сигнисена, — сказала Рианнон, и её голос стал чуть тише, словно она возвращалась в прошлое, в места, которые покинула много лет назад. — Почти весь наш фольклор пришёл с той стороны границы. Вероятно, ещё во время исхода Первого года. Но почти ничего из этих историй не записано. Они передаются из уст в уста, от бабушек к внукам, и постепенно исчезают. Мы с Вайолет как-то обсуждали это. Люди из Коллдира, Люцераса, других провинций — они выросли на совсем других историях. Они не знают наших легенд, наших преданий. И с каждым новым поколением мы теряем их всё больше.

Рианнон оглядела аудиторию — сначала налево, потом направо.

— Я уверена, у каждого из вас есть свои истории, свои предания — те, что передаются в семьях, в деревнях, в маленьких городках. Сойер знает то, чего никогда не слышал Ридок. А Ридок знает то, чего не знает Вайолет. И это не потому, что кто-то умнее или образованнее. Просто наши корни — разные. И с каждым годом эти корни истончаются.

Девера медленно кивнула, и на её губах заиграла довольная, почти торжествующая улыбка — как у охотника, который наконец загнал добычу.

— А теперь скажите мне, что принесла нам миграция Первого года? — спросила она, и в голосе её зазвучали почти ласковые нотки.

— Более единую культуру, — ответила девушка из секции Хвоста. — И не только внутри наших провинций, а по всему Континенту. И кроме того, она дала тем, кто жил на землях, которые теперь стали Поромиэлем, шанс спастись — найти убежище за чарами. Нужно было лишь решиться переехать.

Один год. Всего один год Наварра держала границы открытыми. А потом — навсегда закрыла их, захлопнув дверь перед теми, кто не успел, не смог, побоялся.

Эйлис смотрела на карту на стене, но видела перед собой не очертания провинций, а лица. Лица тех, кто остался по ту сторону. Кто не мог позволить себе перевезти семью, кто не рискнул отправиться в опасное путешествие через горы. Ни в войне, ни в том, что она принесла с собой, не было ничего доброго. Ничего справедливого.

— Правильно, — кивнула Девера, и её голос стал чуть тише, почти задумчивым. — А это значит, что если вы когда-нибудь сойдётесь в бою с отрядом наездников на грифонах, есть немалый шанс, что вы столкнётесь с собственным дальним родственником.

Она сделала паузу, давая этой мысли проникнуть в сознание каждого.

— Вопрос, который мы все должны задавать себе, поступая на службу, звучит так: стоят ли все наши жертвы безопасности граждан Наварры?

— Да! — раздалось со всех сторон. Кто-то крикнул громко, почти агрессивно, кто-то — уверенно, без тени сомнения. Кто-то просто кивнул.

Но Эйлис молчала.

Она сидела неподвижно, сцепив пальцы под столом, и смотрела прямо перед собой. Потому что знала то, чего не знали другие. Цену платила не только Наварра. Её платили все, кто остался по ту сторону границ. Те, кого бросили умирать. Те, чьи города превратились в пепел. Те, кого Наварра называла «чужаками», чтобы не чувствовать вины.

И она больше не могла делать вид, что не знает этого.

***

Сначала была только тьма, густая, вязкая, как смола. Эйлис не чувствовала тела, не слышала дыхания, не знала, где верх, а где низ. Она просто была здесь — в пустоте, которая пахла гарью и смертью. А потом все вокруг будто взорвалось.

Она стояла посреди города, которого никогда не видела, но который узнавала каждой клеткой. Пепел падал с неба, как чёрный снег, и дома вокруг неё горели — не ярко, не жарко, а как-то тоскливо, будто огонь умирал вместе с ними. Люди бежали, кричали, падали, но их крики были беззвучными, и Эйлис не могла пошевелиться, не могла помочь, не могла даже закрыть глаза. А потом она поняла, что это сделала она.

Сила, дремавшая в её крови, вырвалась наружу — и не просто вырвалась, а уничтожила всё вокруг. Волна вибрации прошла сквозь город, и здания рассыпались в пыль, и люди исчезли, не успев закричать, и только пепел остался на месте того, что когда-то было жизнью.

Эйлис хотела закричать, но голоса не было.

Она рванулась вперёд, и тьма снова сомкнулась вокруг неё, а когда рассеялась — она стояла на поле боя. Узнала его сразу. Рессон. Только теперь здесь не было врагов. Только её друзья.

Они лежали на земле — неподвижные, бледные, с открытыми глазами, которые смотрели в никуда. Ридок — его рука всё ещё тянулась к ней, будто он пытался защитить её в последний миг. Вайолет — сжимавшая бесполезный кинжал. Рианнон — застывшая в том же напряжённом положении, в котором она всегда встречала атаку. Сойер, Лиам, остальные — все они были мертвы.

А рядом с ними, вытянув длинную белую шею, лежала Фьерн. Её глаза были тусклыми и пустыми. Чешуя, переливавшаяся на солнце, стала серой, как пепел.

Эйлис упала на колени. Слёз не было — только пустота, такая огромная, что, казалось, она поглотит её целиком.

— Почему? — прошептала она, но никто не ответил.

А потом она услышала шаги. Медленные, уверенные, они приближались сзади. Эйлис обернулась и увидела Мину. Но это была не та Мина, которую она знала. Её глаза горели оранжевым — тем самым пугающим, нечеловеческим светом, который Эйлис видела только раз. А за её спиной, в тени, стояла женщина в чёрном. Та самая — из храма, из тьмы, которая говорила о Повелителе и о правде.

— Ты сделала это, — сказала Мина, и голос её звучал чужим, далёким. — Ты убила их. Своей силой. Своей слабостью. Своим страхом.

— Нет, — Эйлис покачала головой, и голос её сорвался. — Я не хотела. Я никогда не хотела.

— Но ты сделала это, — повторила Мина, и её горящие глаза стали ярче. — Потому что ты — оружие. Потому что ты — та, кто уничтожает всё, к чему прикасается. Потому что ты — монстр.

— Я не монстр, — прошептала Эйлис.

— А кто же? — раздался голос из-за спины Мины. Женщина в чёрном шагнула вперёд, и её лицо, бледное, почти прозрачное, осветилось багровым светом. — Ты родилась не для того, чтобы спасать. Ты родилась, чтобы разрушать. Твой отец знал это. Твоя мать знала это. И ты знаешь это. Просто боишься признать.

— Замолчите.

— Ты убьёшь их всех, — продолжала женщина, и её голос стал тише, почти ласковым. — Рано или поздно. Такова твоя природа. Такова твоя судьба.

— Я сказала — замолчите!

Эйлис рванулась вперёд, но ноги не слушались, и она упала на колени, в грязь, в пепел, в кровь, которая была ещё тёплой.

Мина наклонилась к ней, и её горящие глаза оказались совсем близко.

— Прости, — сказала она, и в её голосе не было сожаления. — Но так будет лучше.

Она подняла руку, и в её ладони вспыхнул шар огня — огромный, пульсирующий, ослепительный. Эйлис смотрела на него, и знала, что должна увернуться, должна откатиться в сторону, должна сделать хоть что-то. Но тело не двигалось. Ноги приросли к земле. Руки висели плетьми.

— Мина, нет... — прошептала она.

Роннин улыбнулась. Огненный шар огня полетел в неё. Эйлис не успела даже зажмуриться.

***

Она проснулась с криком.

Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, и в ушах всё ещё звенела тишина. Эйлис сидела на кровати, тяжело дыша, и смотрела на свои руки.

— Это был просто сон, — прошептала она. — Просто сон.

Но в груди всё ещё пульсировала боль, и перед глазами стояли мёртвые глаза Фьерн, и огонь Мины, и голос женщины в чёрном.

«Ты слышишь меня?» — мысленно позвала она, и ответ пришёл не сразу.

«Я здесь, Искра, — голос Фьерн был тихим. — Я всегда здесь».

«Мне приснилось, что ты умерла. Что все умерли. Что я... что я убила вас».

«Это был просто сон, — повторила дракониха. — Страх, который живёт в тебе. Не больше».

«А если нет? Если это предупреждение? Если я действительно опасна?»

«Тогда мы справимся. Вместе. Как всегда».

Эйлис закрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух в комнате был спёртым. Но это был настоящий мир, в котором её друзья были живы, и Фьерн ждала на утёсе, и Мина спала в своей комнате, и Ридок... Ридок был рядом. Всего в нескольких стенах.

— Это был просто сон, — сказала она вслух. — Просто сон.

Она легла обратно, уставившись в потолок, и долго не могла сомкнуть глаз. А когда за окном начал заниматься рассвет, она поняла, что больше не уснёт. И что бояться нужно не снов. Бояться нужно того, что они могут стать реальностью. И почему ее палачом стала Мина?