Под знаком белого змея

Дракон без своего всадника горюет.

Всадник без своего дракона мертв.

Кодекс драконьих всадников, статья 1, раздел 1

На самом краю Наварры, там, где каменистые холмы цепляются за небо, а ветра поют вечные, звенящие песни, существовала деревушка, забытая картами и милостью столицы. Дым из труб здесь был тонок и прозрачен. Именно здесь, на пороге дома из серого камня, Эйлис Хейз прощалась, быть может навсегда, с матерью и младшим братом.

Утро было холодным и влажным, пахло сырой землей, хвоей и далеким снегом с вершин. Она прикоснулась губами к щеке матери — коже, пахнущей дымом очага и травами, изборожденной сеткой морщин. Младший брат, Матти, прильнул к ее бедру, его пальцы вцепились в грубую шерсть ее плаща. Она опустилась на колени, сравнявшись с его широко раскрытыми, слишком серьезными для семи лет глазами.

— Храни дом, — прошептала она ему лбом, прижавшись к его лбу. Он лишь кивнул, сжимая в кулачке выточенного ею из сосны дракончика.

Затем поднялась и обернулась к отцу.

Артур Хейз стоял, как стоит скала на отроге — неподвижно, приняв всю тяжесть этого утра на свои широкие плечи. В его молчании не было суровости, лишь глубокая, вымученная резьбой лет концентрация, будто он пытался запечатлеть каждый ее контур, каждый луч света в ее темных волосах. Он не плакал. Слезы в этих краях были роскошью, которую давно истратили. Он лишь положил свою тяжелую, иссеченную шрамами и мозолями руку ей на плечо, и под его ладонью она почувствовала не давление, а опору — молчаливую передачу силы, накопленной поколениями таких же, как он, молчаливых, несгибаемых людей.

— По дороге не зевай, — сказал он, и это было целым напутствием.

Потом он взял ее тощий вещевой мешок и двинулся вниз по тропе, ведущей от порога в мир. Она сделала шаг, другой, не оглядываясь на застывшие в дверном проеме две фигуры. Оглянуться — значило расплавиться, стать снова той девочкой, которая бегала по этим холмам без мыслей о завтра.

Дорога петляла меж сосен, и только стук ее собственных башмаков по камням да тяжелое, размеренное дыхание отца позади нарушали тишину. Мысли Эйлис ринулись вперед, навстречу туманному будущему. Военная академия Басгиат. Не просто школа, не просто крепость. Это был гигантский жернов, пугающий, куда Наварра бросала лучшее, что у нее было, чтобы перемолоть в нечто иное — в оружие с человеческим лицом. А она, дочь пограничного лесника, добровольно шагнула в его пасть.

Квадрант всадников. Сами слова отдавались в ее утробе холодным и жарким трепетом одновременно. Она ехала не на праздник. Она ехала на День новобранца — день, который в хрониках колледжа красиво именовали «днем инициации», а в коридорах и тавернах шепотом называли днем жатвы. Самый смертоносный день в году. Всегда.

Может, оттого предрассветное небо, разорвавшееся над гребнями гор багрянцем и жидким золотом, показалось ей таким болезненно прекрасным. Каждая краска горела неестественно ярко, каждый контур облака был вырезан с болезненной четкостью. Она впитывала этот рассвет, как осужденный — последнюю трапезу. Это мог быть ее последний рассвет. Последний, когда она видела просто небо, а не стратегическую высоту. Последний, когда воздух пах свободой, а не потом, сталью и страхом.

Отец проводил ее до старого указательного камня на развилке, где их тропа вливалась в большую дорогу. Здесь он остановился. Больше слов не было. Он вложил удила рысца ей в руку, кивнул — один резкий, короткий кивок, в котором уместилось все: и «иди», и «возвращайся», и «не подведи». Потом развернулся и пошел обратно, не оглядываясь. Его спина, прямая и неуступчивая, медленно растворилась в утренней дымке и тенях сосен.

— Ну что, дружок, — Эйлис потрепала коня за гриву, — пошли.

***

Каждый офицер Наварры — будь то целитель с руками, знающими тайны плоти, писец, чье слово может быть острее клинка, пехотинец, становящийся несокрушимой стеной, — все они проходили через эту крепость. Всадник... Четыре года. Четыре года их ломали, плавили в горне бесконечных испытаний и ковали, затачивая лезвие духа и тела, чтобы однажды направить это живое оружие на защиту горных рубежей. Там, за острыми пиками, точило зубы королевство Поромиэль, и слышался оттуда пронзительный крик их боевых грифонов, ненавидящих саму суть наваррского неба.

Здесь, за этими стенами, слабые не просто отсеивались. Их стирали в порошок. И в квадранте всадников об этом с безжалостной, древней простотой заботились сами драконы. Они и были последним, верховным судией. Судьей, который не знает снисхождения, не ведает жалости и чей приговор — огонь, когти или, в редчайшем случае, союз — был окончательным и обжалованию не подлежал.

Эйлис сжала ладони, чувствуя под пальцами шершавую ткань плаща и холодный металл пряжки. Она была готова. Или ей так хотелось верить. Ворота с глухим скрежетом начали расходиться, открывая темный зев прохода. Она сделала шаг вперед, навстречу своей судьбе, в глотку дракона.

***

Желание, которое вело Эйлис сюда, с самых окраин Наварры к этим холодным, подавляющим стенам, не было простым стремлением к славе или жаждой адреналина. Оно было глубже, острее, болезненнее. Вступить в квадрант всадников значило не просто выбрать путь воина. Это означало шагнуть в самое пекло прошлого, встретиться с ним лицом к лицу и заставить его смотреть на тебя, не отводя взгляда. Это был вызов, брошенный самой себе и всем призракам, что молча жили в стенах их маленького дома на отшибе.

А сейчас её первой реальной преградой на этом пути должен был стать Парапет.

Восемнадцать дюймов в ширину. Двести футов в пустоту. Цифры крутились в её голове, обретая плоть в виде мысленного образа: узкая лента грубого камня, парящая меж небом и землёй, где баланс между жизнью и смертью измеряется шириной ступни. Главное — чтобы не пошёл дождь. Здесь не было места снисхождению к стихии. Никто не даст отсрочку, не позволит переждать, когда мост, покрывшись плёнкой влаги, превратится в ледяной желоб, ведущий прямиком в объятия скал. Поскользнешься — и всё. Падение. Конец.

Эйлис провела ладонями по одежде, проверяя каждую застежку, каждую складку. Облегающая рубашка из прочного льна темно-синего, почти ночного цвета, не стесняла движений плеч. Кожаные штаны, выдубленные до мягкости, но не теряющие жесткости, плотно обхватывали бедра, не сползая и не морщась. Поверх — стеганая жилетка без рукавов, туго перехваченная у талии широким ремнем с простой железной пряжкой. Вдоль внешней стороны каждого бедра, на идеально рассчитанной высоте, крепились ножны. Два кинжала работы отца, лезвия которых знали и разделку дичи, и тонкую резьбу по дереву. Их можно было выхватить одним плавным движением, не цепляя за ткань, не теряя доли секунды. Этому её учил Артур Хейз. Он вложил в её руки умение чувствовать оружие как продолжение тела. Мать, Элоди, научила другому — терпению, точности, искусству создавать защиту и уют своими руками. Этот наряд был плодом их общего труда: шкуры, добытые Эйлис и отцом в лесах, ткани, вытканные матерью и Эйлис долгими вечерами, и бессчетные часы совместной работы.

Эйлис тряхнула головой, сгоняя наваждение. Короткие, темные как смоль волосы были собраны в тугой, крошечный пучок на затылке, но несколько непокорных прядей всё равно выбивались, обрамляя лицо, цепляясь за ресницы. Она их не поправляла.

Перед самым её отъездом отец, закончив проверку снаряжения, сказал негромко, глядя куда-то мимо неё, в глубину леса:

— Будь зрячей. Быть тенью — хорошо. Но тень слепа. Убедись, что ты видишь всё: куда падает свет, где лежит камень, что читается в глазах у того, кто стоит рядом. И держи это знание при себе, клинки тоже. До нужного момента.

Он помолчал, а потом спросил, и в его голосе впервые прозвучала не проверка, а что-то иное, почти отеческая тревога:

— Ты читала Кодекс?

— Несколько раз, — ответила Эйлис.

— Хорошо, — кивнул Артур. — Тогда ты понимаешь. Другие курсанты могут стать твоей смертью в любую секунду. А кадеты-головорезы... они точно попытаются. Для них меньше претендентов — больше шансов на Молотьбе. Драконов, что согласны на связь, всегда меньше, чем надеющихся. А тот, кто оказался достаточно глуп, чтобы разбиться, дракону всё равно не нужен.

Сейчас, пробираясь сквозь пеструю, шумящую толпу у подножия башни, она вспоминала эти слова, вкладывая в них новый, жуткий смысл. Она старалась обходить группы парней и девушек, застывших в последних, неловких или отчаянных объятиях с родными. Новобранцев ежегодно поставляла каждая из шести провинций Наварры. Среди этой толпы были добровольцы, пылающие амбициями. Были приговоренные, для которых колледж был альтернативой тюрьме или виселице. Но большинство — просто призванные, те, кого забрал жребий или указ. Пока их объединяло лишь одно: они прошли жестокий отбор. Письменный экзамен, выявляющий не только знания, но и ход мыслей. Это означало, что их не отправят сразу на передовую в качестве пушечного мяса. Но это же значило, что отныне их жизнь будет зависеть только от их собственной воли, хитрости и удачи.

Воздух на плацу буквально искрился, потрескивал от напряжения, смешанного с лихорадочным предвкушением. И над всем этим нависала гора Басгиат и прилепившаяся к ней, будто выросшая из самой скальной породы, академия. Это была не просто постройка, а продолжение хребта — грозное, непоколебимое, подавляющее. Крепость смотрела на копошащихся внизу людей зубцами своих стен, ощетинилась угловыми башнями с темными бойницами. В одной из них, юго-западной, укрывалась колокольня, чей мерный, леденящий душу бой отсчитывал последние минуты их прежней жизни.

Основная толпа теснилась у массивных дверей северной башни — входа в квадрант пехоты. Другие, в более спокойных, даже благоговейных группах, направлялись к южным воротам — царству целителей. А вот вход в квадрант всадников, такой же укрепленный, с дубовыми створами, окованными черным железом, располагался у основания восточной башни. Но если пехота и целители входили прямо с земли, то путь всадников лежал вверх.

Эйлис присоединилась к хвосту очереди кандидатов в свой квадрант. Их было не так много — несколько десятков, от силы сотня. Они стояли тихо, каждый погруженный в свои мысли, взгляды то и дело скользили вверх, через ущелье. Туда, где главный корпус академии на северном хребте и угрюмая цитадель квадранта всадников на южном разделялись глубокой расселиной, на дне которой с глухим рокотом неслась река Айрис. И высоко-высоко над этим водным хаосом, висел каменный мост. Парапет. Через несколько часов он станет границей, разделителем судеб. Он отсеет кадетов от тех, кто навсегда останется лишь кандидатами.

Эйлис смотрела, как очередь перед ней тает, и люди по одному исчезают в черном проеме двери, словно проглатываемые каменным чудовищем. Она обернулась. Площадь опустела. Родственники, словно по незримой команде, отошли к краю дороги, образовав молчаливую, скорбную живую изгородь. Остались только они.

Очередь двигалась быстро. У столов сидели регистраторы — люди с лицами из гранита и голосами, лишенными интонации. Эйлис почувствовала, как сердце начало биться чаще, стуча в такт воспоминанию.

- Гляди на камни перед собой и не смотри вниз, — звучал в памяти голос отца. — Руки в стороны. Для равновесия. Если рюкзак потянет — бросай его. Лучше лишиться снаряжения, чем жизни.

Она вновь бросила взгляд назад, на опустевшую площадь. И ей показалось, что за её спиной не осталось ничего — ни дома, ни прошлого, только этот узкий мост. Раздался очередной удар колокола, медный, пронизывающий. Восемь часов.

— Следующий!

Голос прозвучал негромко, но с такой леденящей чёткостью, что перекрыл гул толпы и рокот ущелья. Он исходил из-за грубо сколоченного стола, заваленного свитками и ведомостями, которые ветер норовил сорвать и унести в бездну.

За столом сидели двое. Писец, сутулый и бледный, быстро перебирал пергаменты. А рядом с ним — всадник. Не просто всадник, а меченый. Эйлис увидела его впервые в жизни, и её взгляд сразу же, против воли, прилип к обнажённой руке мужчины, лежащей на столе рядом с ведомостью. Капитан, судя по нашивкам на мундире цвета грозового неба. Его седые, густые брови взметнулись вверх, когда он изучающе окинул её взглядом. Но Эйлис уже не смотрела на его лицо. Она видела метку.

Она начиналась на верхней части запястья — не чернильный узор, а живая, мерцающая на свету паутина шрамов. След, оставленный не честью, а позором. Она знала из Кодекса о знаках драконьей милости — сияющих, сложных татуировках, похожих на чешую или расправленные крылья, символ нерушимой связи. Но эта... это было иное. Закручивающийся, яростный вихрь грубой плоти, больше похожий на гневное клеймо, на вечное, выжженное в коже предупреждение.

«Дракон генерала Мелгрена наложил их на всех детей, когда казнил их родителей, — пронеслось в памяти Эйлис холодное, заученное объяснение из учебника истории. — Она не любит распространяться на эту тему. Нет лучшего способа удержать род от предательства, чем наказать его потомков». Большинство носивших такие метки были из Тиррендора, мятежной провинции. Но не все. Предательство, как ржавчина, иногда проникало и в другие, казалось бы, верные дома

— Эйлис Хейз, — отчеканила она, пересиливая ком в горле. Взяла предложенное перо, холодное и неуклюжее в пальцах, и быстро вписала своё имя в отведённую строку. Чернила легли на пожелтевшую бумагу — маленький, хрупкий знак её существования в этом каменном чреве.

Затем, вцепившись в лямки рюкзака так, что костяшки побелели, она шагнула в зев башни, оставляя за спиной дневной свет и последние следы прежнего мира.

Темнота внутри была не абсолютной. Тусклый, пыльный свет пробивался через редкие амбразуры, вырезанные вдоль спирали бесконечной каменной лестницы. Глаза быстро адаптировались, выхватывая из мрака шершавые стены, по которым струилась влага, и ступени, стёртые до вогнутой гладкости бесчисленными подъёмами. Позади, эхом, донёсся голос регистратора, называющего следующее имя, но Эйлис проигнорировала его. «Здесь не заводи знакомств, — звучал в голове голос отца. — Здесь выживают». Перил не было. Единственной опорой была холодная, неровная поверхность стены под её ладонью. Они поднимались. Выше. И ещё выше.

— Сколько здесь ступеней? — раздался позади жизнерадостный, слегка запыхавшийся голос девушки.

— Двести пятьдесят, — ответил другой женский голос.

Последовала пауза, заполненная лишь тяжёлым дыханием и скрежетом подошв по камню.

— Не так уж и плохо! — та же девушка снова нарушила тишину, когда движение впереди замедлилось, и показался растёкшийся вверху мутный свет. — Я, кстати, Рианнон Маттиас.

— Дилан, — отозвался кто-то сзади, мужской голос.

— Вайолет, — в её тоне слышалось напряжение, но и вызов.

Эйлис стиснула зубы, глуша раздражение. Сосредоточься. Эта болтовня казалась кощунственной на фоне того, что их ждало. Она перестала слушать, сконцентрировавшись на световом пятне впереди, которое росло с каждым шагом.

Наконец она вышла. На открытую площадку зубчатой башни, где ветер обрушился на неё со всей яростью, вырывая дыхание, хлестая влажным, тяжёлым воздухом по лицу. Небо было свинцовым, низким, готовым разверзнуться. Облака клубились, тяжёлые и зловещие. Нужно успеть до дождя, — пронеслась паническая мысль.

Площадка была пустынна, если не считать трёх фигур у зияющего пролома в стене — начала Парапета. Каменные зубцы едва доходили ей до груди, и этот жалкий барьер лишь подчёркивал бездну, открывавшуюся за ним. Ущелье внизу казалось иллюзорно далёким, река — серебряной, извивающейся нитью. Эйлис заставила себя не смотреть туда, где, как она знала, должны были стоять пустые повозки. Все испытания здесь, даже это, абсурдное и смертоносное, были проверкой на главное: способность удержаться на спине дракона в неистовстве боя. Если не можешь пройти по камню — не сможешь сражаться в небе.

Одни шли сюда, опьянённые славой. Другие — ослеплённые самоуверенностью. Хейз не принадлежала ни к тем, ни к другим. Волна тошноты подкатила к горлу, заставив её согнуться, ладонь прижалась к подрёберью. Она заставила себя дышать: глубокий, медленный вдох через нос, дрожащий выдох через рот. Шаг. Ещё шаг. Парапет был в двух метрах.

У пролома стояли трое всадников, наблюдающих с холодной, профессиональной отстранённостью. Один, с безразличным лицом и закатанными до локтей рукавами, вносил в список имена тех, кто уже ступил на мост. Второй, с выбритой головой и узким ирокезом, наставлял очередного бледного кандидата. А третий... третий повернулся к ней.

Он был высок, на голову выше её, и ветер бешено трепал его чёрные, непокорные волосы. Смуглая кожа, сильная челюсть, тронутая тенью щетины. Когда он скрестил руки на могучей груди, мышцы на плечах и предплечьях плавно перекатились под тонкой тканью мундира. Черты его лица казались высеченными из гранита — жёсткие, резкие, отмеченные шрамом, который косо пересекал левую бровь и скулу.

— Готов принимать следующего, Риорсон? — бросил тот, что с закатанными рукавами.

Риорсон. Фамилия упала, как камень, в тишину её сознания. Взгляд Эйлис сам собой скользнул вниз, к его левой руке. И она увидела. Метка. Та самая, вихревая, мерцающая. Она начиналась на запястье, исчезала под тканью униформы и снова вырывалась на поверхность у воротника, взбегая по шее к самой линии челюсти. Ксейден Риорсон. Меченый. Отпрыск предателей.

В нём чувствовалась первобытная, сдержанная сила. Эйлис внутренне мобилизовалась. Ей было всё равно на его клеймо. Она пришла сюда не ради общей цели, а ради своей личной миссии: найти определённого дракона. Узнать его всадника. Взглянуть тому в глаза. Проблема была лишь в том, что она не знала, кто это. Но узнает. Обязательно.

Он изучал её тем же безразличным, оценивающим взглядом.

— Имя, — его голос был низким, глуховатым.

— Эйлис Хейз.

Его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, пробежал по ней с ног до головы, будто он взвешивал не только её телосложение, но и степень её решимости. Она выдержала этот взгляд, не моргнув, будто в этой немой схватке заключался её пропуск не просто на Парапет, а прямиком в квадрант.

Но прежде чем он успел произнести что-то ещё, его взгляд, как и взгляды двух других всадников, резко устремился вверх, за пределы башни. Брови Риорсона сдвинулись.

— В чём дело? — спросила Эйлис, следуя за его взглядом.

— Дневная фурия вернулась, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме холодной констатации. Настороженность.

И тогда Эйлис увидела. Из рваных клочьев туч спикировала тень — огромная, стремительная, ослепительно-белая. Дракон. Не сказочно-величественный, а яростный, точный, как катапультный снаряд. Он пронёсся над Парапетом с рёвом, который заглушил ветер. И в следующее мгновение кандидат, чья очередь была на мосту, исчез. Не упал — его смахнули. Эйлис увидела, как пальцы парня, отчаянно цепляющиеся за мокрый от налетевшей влаги камень, разжимаются. Его тело, маленькое и беззащитное, перевернулось в воздухе и растворилось в серой мгле, не успев издать ни звука. Ветер и накрапывающий теперь дождь украли даже стук его падения.

Тишина, наступившая после, была громче любого рёва. Риорсон медленно перевёл свой ониксовый взгляд обратно на Эйлис. В его глазах не было ни сожаления, ни предупреждения.

— Твоя очередь, Хейз, — сказал он. — Если, конечно, ты не передумала.