как забыть, что ты существуешь?
То что горит, не трожь
Подошва оставит пепел и метеоритный дождь
шестая.
держи за руку, задыхайся дымом
Мысли у Лили в голове путаются, смешиваются, раздражающе трещат — попробуй, распутай! Попробуй, разберись в собственной голове!
А Равиль сходит с ума.
И сводит тоже.
Лиля хотела бы ему помочь, правда, но что-то внутри, что-то неприятное и кислое, заставляло поджимать губы и стараться скрыть собственную неприязнь. Она не разделяла людей на «истинно плохих» и «до нервных окончаний хороших». Но черно-белая мораль все было бы куда проще, чем попытки выбелить человека в своём представлении, оправдать действия или понять, что ему тоже тяжело.
Потому что Лиля понимала, что Равиль и сам себя боится, вот только… думать надо было, а уже потом кидаться в драку и запинывать до смерти толпой. Знает ведь, что по голове за это не погладят и не скажут: «какой же ты умничка, человека убил, возьми с полки пирожок и продолжай!». Или не знает…
Возможно, их представления о мире и отличаются, но…
— Да какое к чертям «но»? — раздражённо шепчет Лиля, пиная воздух. Хотелось пнуть Равиля. Но причин не делать этого было чуть больше.
Убивать людей нельзя.
«Брат. Он твой брат, Лиля. Ты должна быть на его стороне» — голос — о боже, это же ее собственные мысли, как их убрать? — в голове надоедает. Разве можно быть на стороне убийцы? Быть на стороне убийцы друга? Это ведь…
Плохо?
Да что такое ваше плохо?
Мама говорила, что кашу по утрам не есть плохо, а здесь убийство.
Лиля понимает, что ему тяжело, но неужели он не подумал о ней? Миша был, пожалуй, единственным другом в детстве, возможно, она видела в нем младшего брата, но сути это не меняло. Он был ей дорог. Да и сейчас тоже, и не важно, что их разделяет деревянный гроб и два метра замерзшей земли.
Равиль знал это.
Знал и все равно сделал…
— Лиль, мне страшно. — он выпивает настойку пустырника, сжимает подушку сильно.
Де-жа-вю.
Он так же говорил, когда его на счётчик поставили. Ещё до вступления в группировку. Тогда-то Исков боялся, что его самого убьют.
— Мне страшно, Лиль. — повторяет, потому что Лиля молчит.
Она и не ответит.
Её не существует.
Равиль откидывается на спинку дивана и смотрит в помутневший потолок. В его пальцах — зажженная сигарета, которая потухнет через пару секунд, как и четыре предыдущие. Ему не хочется курить, но дым успокаивает, заставляя волнения перебраться в другую, незадымленную часть комнаты.
Лиля такие развлечения не поощряет, поэтому примостилась рядом с мыслями.
Отравлять организм не хочется.
Трещины ползут к углам, из которых скоро так же повыползают твари.
Равиль, полусонный, бормочет о том, что ему жаль, что он не хотел, что ему страшно, что он не убийца. Правда не убийца, это случайность!
Может даже твари не являются галлюцинацией.
Может они просто…
Просто жизнь его забрать хотят в отместку за Ералаша.
В этот раз ему будут сниться кошмары. Потому что неизведанные существа, придуманные глупой виной, вот уже выползают из коробочки и приветливо машут мрачному шестиглазому на потолке. Тот скалится, а розовая слизь с языка сползает прямо на Лилю. Та испуганно пищит — так видится Равилю — и тварь почти проглатывает ее.
Смерть что-ли? А где коса и четырехкрылый психопомп, уводящий в безопасность? Книги врут и не краснеют — хотя как это возможно, Равиль? Проснись. — это заставляет сделать первую затяжку, чтобы уронить ослабшую руку на подушку, а затуманенную снотворным голову на спинку дивана.
Краем глаза — мутно и липко — чёрная хтонь тащит свои тощие конечности к нему. Но он не видит — перед лицом теперь чёрные стекляшки Лили. Она осторожно забирает сигарету, тушит о блюдце, которое до сих пор служило простой пепельницей, и накрывает шерстяным пледом.
Шестиглазый возвращается на потолок.
Мысли путаются, хочется поговорить с кем-то… с кем-то, кто не понимает, кто совершенно на другой стороне.
Лиля на всякий случай убирает пачку сигарет и спички подальше и плетется на кухню. Там спокойнее и не так мерзко пахнет горечью сигарет. Мысли путаются, в голове только одно — что стоит выше: родственник-убийца или мертвый друг?
Она боится, что выбор окажется неправильным, потому что на весах: Равиль и Миша, за которыми стоит определённая история, определённые действия и… разные, черт возьми, люди. В обычной ситуации Лиля бы выбрала родственников, потому что слепо следовала заветам родительским, но сейчас… а что сейчас?
Сейчас мир более серый, он больше не ограничивается школой и привычной окрыленной весёлостью. Он теперь ядовитый, кислый, приправленный чем-то чешуекрылым, что щекочет желудок откуда-то изнутри. Он наполнен новыми чувствами и проблемами, к которым Лилю никто не подготовил.
И как сейчас разобраться во всем, если Верлецкая даже не понимает, кто она и зачем существует?
Быть может… быть может, в другой вселенной её жизнь в разы проще.
Они сидели где-то между окном и сверкающей звёздной пустошью.
— А если в другой вселенной мы не встретились? — задумчиво спрашивает Лиля, сжимая чужие пальцы в своей ладони.
— Я бы в любой вселенной тебя нашёл.
— Надеюсь, потому что без тебя… — Лиля устремляет взгляд в потолок, следит за ползущими трещинами в штукатурке. Они похожи на лапки огромного паука, который только и ждёт, когда двое не понимающих собственных чувств подростка попадут в его сети. — было бы тоскливо.
Тоскливо…
Определенно не то, что хотелось сказать, но раскрываться полностью не хотелось.
Слишком дорогого это стоит.
Казань — город любви для одних и город разбитого сердца для других. Он свет, привлекший чувствительного мотылька, который готов вновь пуститься во все тяжкие и приблизиться к нему, даже зная о том, что это костёр из мученических воплей избитых и избивающих. Мотылёк Валеры снова погибает в сахарно-сладкой взаимности. А после… он, уже мертвый, подхватываемый ветром, летит сквозь Казанку, касаясь разваливающимися крыльями воды, мимо старых зданий, где вскоре замрет в грядущем морозном пламени.
В Казани он сгорит в последний раз.
В Казани все горят в последний раз: от любви, ненависти, злобы, отчаяния, невероятной грусти и непомерного безумия… потому что Казань — огромный костер, Геенна огненная, Тартар и вечные муки, полные отвратительных и противоречивых эмоций. Потому что эта Казань — город, проклятый группировками, подростковыми желаниями справедливости поисками лучшей жизни, отравленный жаждой быть настоящим.
Жаждой выжить.
Или жаждет забыть о сути настоящего.
У Лили это почти получилось, и если бы кошмары не мучили так часто, она бы смогла убедить себя, что её мать и правда уехала. По-настоящему. В столицу, в которой должно быть все хорошо и чудесно.
Потому что красивая и тонкокостная Асия заслуживает лучшую жизнь. И это не ее нашли в ржавой ванной со вспоротыми венами. Не её. Не в ванной. И та не пахала ещё долго кровью и лимонным освежителем воздуха, которым залил все в отчаянии отец. Мерзкое зловоние надолго вбилось в память маленькой Лиле.
Настолько же, насколько долго она убежала всех вокруг в том, что её мать жива.
…облизывает губы грязные и избитые. Нитка кровавой слюны свисает с подбородка; когда маленький мальчик с вызовом смотрит на отца, глотая невкусные слёзы.
Да кто он такой вообще, чтобы причинять вред его матери? Никто в этом мире — ребёнок клянётся сам себе — не посмеет больше творить такое с его мамой. Даже собственный отец. Ведь знание родства этого не помешало ему раскрошить кулак о мягкую щеку. Она наливалась синяком медленно, окрашивая всё лицо пунцовым. На губе рана, размером с щель между передних зубов.
Он был ободранным щенком с крышей над головой, но без ощущения дома.
Мужчина утирается старой футболкой и смеётся себе под нос. Держится рукой за рёбра — там боль острее всего.
Мальчишка остаётся на своём месте, чувствуя как начинает болеть кулак. Остаётся даже тогда, когда в руках у мужчины появляется железная кочерга.
Мгновение.
Резкая боль.
Турбо распахивает глаза, понимая, что заснул. Кажется, минуты на полторы от силы, потому что Марат только-только закончил свой рассказ, но этого времени вполне хватило, чтобы призраки прошлого нахально напомнили о себе.
Очень не вовремя.
Щёку все ещё неприятно жжёт, зудит до желания соскрести кожу ногтями. Валера вида не подаёт, улыбается, реагирует так бурно, как нужно, и раздражается, когда слышит:
— Надо было их всех запинать! — слишком резко поворачивается на голос и ни капли не удивляется. Улыбка медленно сползает с лица. — Че мы их не запинали? За Ералаша всех надо было!
за Ералаша значит…
А где ж он был, когда Ералаша убивали.
Интересно.
Нет, Валера не всегда с недоверием к людям относится. Просто сейчас ситуация иная. И Лиля — он уверен — не соврала бы насчёт произошедшего. Её реакция тому подтверждение.
— Пацаны ногами не бьют. — отрезает Адидас, хмурясь.
И Валера снова удивляется.
— Пока на войне, Вов, был, — начинает, потому что молчать не может. Вова должен знать, что мир меняется. И правила тоже. — тут много поменялось.
А дальше остаётся только слушать. Слушать и наблюдать, потому что действия говорят чуть больше, чем слова. Потому что Кирилл выглядит как человек, активно скрывающий что-то. Что-то страшное, неприятное. Разрушающее его и без того невысокий авторитет.
— Правильно!
А вот и оно.