сбивая с ног, ломая космос.
В этой тишине исчезает суть
Это ты молчишь или я кричу?
пятая.
янезнаючтомнеделать
Валера хотел спать. Кто-то мог бы подумать, что он рано проснулся или слишком поздно уснул, но дело было в ином. Он и не просыпался вовсе. Нет, это не намек на то, что вся его жизнь — игры разума, сны и совершенно иная реальность. Нет. Просто Валера и не засыпал. совсем-совсем.
Он провел всю ночь за разговорами с Лилей. Это могло бы считаться очень романтичным и милым, если бы не слишком сильное желание поспать хотя бы минут десять. Валера буквально засыпал на каждом шагу, получая подзатыльники от Зимы, и он бы возмутился, но даже двигаться не хотелось.
Турбо рассказывал Лиле про космос, звезды и активно доказывал, что ковш не похож на медведицу, а значит люди, придумавшие такое название самые глупейшие на планете, а Лиля так увлеклась, что даже принесла старый журнал о космосе. Выцветший, с парочкой выпадающий страниц. От него пахло пылью, смесью разных духов и непрожитой старостью, ласковой и нежеланной.
Но даже такой древний аргумент не смог разубедить Валеру.
А потом Лиля вспылила ещё больше и этим же журналом очень жестоко избила Валеру. Несчастный даже с подоконника упал, не ожидав такой активности от всегда спокойной и несколько стеснительный девушки. Упал и сделал вид, что так и задумано, подложил руки под голову и улыбнулся.
Лиля тем временем искала нужную страницу, а когда нашла, то победно воскликнула, тыча пальцем в текст, где чёрным по белому было написано. Что? А вот черт бы знал, из-за дрожащий руки текст расплывался.
— Да не тряси ты, я прочитать не могу. — он хватается за чужую руку, поднося чуть ближе, чтобы текст был на уровне его глаз. Прикосновение обожгло руку, Лиля дергается, свободной рукой цепляясь за край подоконника и испуганно пищит, когда подслеповатый (или притворяющийся таковым) Турбо двигает ещё ближе, заставляя её и вовсе съехать с насиженного места.
Вот только Валера ожидал, что она на ноги встанет, а не рухнет на колени, упираясь свободной рукой в его живот. Не больно. Но он издаёт громкое «ай», делая лицо великого мученика. Потому что ещё немного и удар был бы весьма неплохим. Но пацанам своим он все равно скажет, что Лиля бьёт сильнее, чем Зима. Только чтобы побесить.
— Сумасшедший. — возмущается, выпутывая руку и усаживается на полу скрестив ноги по-турецки. Просто потому что подниматься не хочется. Валера вот тоже лежит. И смотрит на неё. А на его груди лежит выпавшая страница, которую он сразу же поднимает. И тут же зачитывает.
— Созвездие «рыбы» гласит о любви с первого взгляда красавицы-нереиды Галатеи и мужественного юноши Акида… — дальше он даже не читает, расплываясь в хитрой улыбке. — Это про нас.
— Они потом в рыб превратились, хочешь к кому-нибудь на уху?
— С тобой куда угодно.
Лиля краснеет. Впервые, кажется, на её памяти. Взгляд обращает в пол и пытается скрыть глупую улыбку. С Валерой по-другому и не получается. С ним всегда тепло и улыбаться хочется. Но вместо этого она снова устремляет взгляд в журнал и делает сосредоточенное лицо.
А Валера подвисает. Взгляд задерживает на её лице и удивляется.
Почти незаметные веснушки…
Он и не вглядывался в них раньше.
Турбо понимает, что любит веснушки. Любит любые проявления солнца на этой девушке. Её веснушки, её блеск в глазах, тёплую улыбку или прикосновения, которые обжигают — особый вид мазохизма. Это выглядит так… нездешне. Словно Лиля пришла из другого мира. Откуда-то где не здесь, но и не там. И Валера боится, что однажды это «не здесь-не там» исчезнет, и Лили, отмеченной июльским солнцем, не станет. Тогда, пожалуй, мир потускнеет, как потускнела внешняя оболочка Казани, как потускнела внешняя оболочка самого Валеры.
Ему страшно. Если Лиля уйдёт, оставив после себя тонкий шлейф чего-то яркого и солнечного. Чего-то что он безмерно любил и так же безмерно опасался. Если Лиля исчезнет, растворится, рассыпется, утечёт сквозь пальцы, Валера с ума сойдёт.
— Слушай и запоминай. — нежный голос вырывает из мыслей. — Самая яркая звезда Большой медведицы — Ду́бхе, — Лиля делает ударение на первый слог, но задумывается на секунду. — или Дубхе́… — и снова она не уверена, оба ударения звучат инородно заставляя её поморщиться, но продолжить. — Не важно. В переводе с арабского она означает «медведь». Теперь понимаешь, почему медведица именно «медведица», а не ковш?
— Ла-а-а-адно, сдаюсь.
— Вот и славно. — Лиля победно улыбается и захлопывает журнал, отбрасывая его подальше. — Не спорь со взрослыми.
Валера от такого заявления поперхнулся воздухом, закашлялся, схватившись за грудь и поднялся. Теперь он снова возвышался над Лилей, а та… а что та? Она смотрела на него хитро улыбаясь. И что-то в этом было родного и теплого, что хотелось спрятать в кармашек и никому не показывать.
Потому что оно интимное слишком.
Только ему предназначенное.
— Я старше тебя.
Лилю этот факт не смущает, она скрещивает руки на груди и смело заявляет:
— А девочки раньше взрослеют.
И Валера понимает, что хочет остаться здесь навсегда.
Но Зима заставляет вернуться в реальность.
Потому что разъездовские выбегают за Маратом.
А в мыслях у Турбо почему-то всплывает: «Он сам расскажет. Если не ссыкло, конечно».
И он наконец понимает.
***
Казань — многоликая мать, следящая за каждым своим ребёнком, заглядывающая в окна ко всем, потому что нельзя. Нельзя правила негласные нарушать. За нарушение — наказание. Жестокое, кровавое, снежное. Казань ненавидит лгущих. Казань ненавидит убийц.
Она сама убийца.
Она предлагает игру: не «кто раньше умрёт», а «кого быстрее запинают толпой, не позволив дожить до скорого тысяча девятьсот девяностого».
Казань была городом детских сказок и несбыточных мечт, которые покоятся под подушками. Прячутся в белоснежный складочках простыней, чтобы только их не выбросили. А взрослые в свою очередь их лелеют, любят и осторожно на полочки ставят, надеясь, что однажды, когда надежды не останется, они вдруг осознают, что детская мечта, такая глупая и несуразная (вроде купить миллион конфет и съесть в одиночку все и каждую. Подумается с грустной улыбкой, что миллион съесть невозможно), сбылась, и на душе так радостно станет.
Но, какая неудачна, все дети, жаждущие сказочного волшебства, выросли слишком быстро и неприятно. Нещадная взрослость ударила молнией — Казань больше не может удивить их масштабами или цветастыми вывесками, теперь блеклыми, но все ещё солнечными. Здесь нет чего-то волшебного, чего-то, что завладело бы вниманием.
Они уже взрослые, они больше не видят чудес. Потом что блядская реальность раздавила их, забила до смерти вывеской с надписью «цирк».
Цирк несчастных уродов.
Им холодно и страшно, они одни, они как чешуегорлый мохо, но они надеются.
И медленно до них доходит, что жить по совести — идея утопическая и не актуальная, помогающая только умереть. А награда за пережитые истязания — ослабление путов на шее, свобода от нравственных порицаний, культивирующих терпение, как нечто присущее божественному.
Казань не хотела убивать.
Равиль тоже.
Так получилось. Случайно. Ему было интересно, что станет с человеком, если кто-то прыгнет ему на голову. Банальное любопытство, азарт, желание показать, что Хади Такташ самая сильная группировка в Казани.
Неужели это проблема? Неужели так можно стать убийцей?
Равиль узнал.
И больше не хочет.
Ему страшно — он так считает, но все равно смеётся и выглядит слишком уверенно со своими, потому что нельзя, чтобы кто-то узнал истину. Равиль делает вид, что не жалеет о том, что произошло.
Поэтому сейчас он стоит под чужой дверью и жмёт на кнопку звонка.
Сердце колотится безумно сильно, намекая на то, что сейчас порвёт грудную клетку и вырвется прямо на встречу к фантомной Лиле, потому что с ней все по иному. Не то, чтобы Равиль чувствовал себя комфортно в данной ситуации, но бежать и прятаться не хочет. Достаточно уже гонок от разговоров с сестрой.
С единственным человеком, который его поймёт. Он надеется на это.
Прошлый раз был фатальной ошибкой, он и сам понимает, что не стоит так наседать на сестру и её дружбу с универсамовским парнишкой. Все равно бы рано или поздно прекратили этот цирк.
Засыпающая Лиля лишь на секунду задумалась о личности пришедшего и его намерениях. Было одновременно рано и одновременно поздно, чтобы кому-то идти с серьёзными вопросами. И затуманенный желанием поспать разум подкидывал настойчивый образ Валеры, который ушёл часом ранее.
Быстрый взгляд в глазок, такое же быстрое понимание. Она открывает.
На самом деле увидеть за дверью именно его, Верлецкая не ожидала. Но, признаться честно, надеялась, потому что недомолвки сводят с ума.
— У меня проблемы. — негромко выдаёт после минутного молчания. Лиля удивленно глазами хлопает и понять пытается, что здесь страннее: то, что Равиль пришёл к ней и ведёт себя так, будто ничего не произошло, или его желание вернуть их прошлое и поделиться чем-то скрытым.
Впрочем… раньше и правда было хорошо. С Равилем. Он был единственным человеком, с которым общалась Лиля, ей было тяжело, когда мама бросила их с отцом и уехала в Москву, в поисках лучшей жизни. По крайней мере, именно такую причину назвали самой Лиле. Ещё тяжелее стало, когда уехала сестра. У неё буквально остался только двоюродный брат, считавший её достаточно взрослой, чтобы рассказывать о своих похождениях с группировкой. Лиля удивлялась, негодовала и волновалась, раны ему обрабатывала, но никогда не осуждала.
Потому что знала, что осуждениями человеку не помочь.
Они были… единственными дорогими друг другу людьми, кажется. Лиля так думала, пока одним вечером Равиль не увидел её в компании Миши.
Вспыльчивый и нетерпеливый, он накинулся на мальчишку, почти приказывая больше к Лиле не подходить. Сама Верлецкая тогда впервые человека ударила, так сильно, что рука потом неприятно гудела, а ещё она впервые повысила на кого-то голос.
Потому что никто не смеет указывать ей с кем общаться, а с кем нет.
Это ведь только её дело, да? Или нет…
— Какого… — Лиля проглатывает ругательство и смотрит на Равиля чуть менее злобно. — что случилось?
— Я убил человека.
И Лиля не удивляется. В смысле, она все ещё не хочет в это верить и желает выставить его за дверь, попросить больше не появляться у неё дома, но тормозит. В голове мамины слова о том, что родственники всегда остаются родственниками, даже если они убийцы. Что же, у ее семьи всегда были очень странные взгляды на мир.
Верлецкая после разговора с Ильдаром и правда задумывалась о причастности Равиля к смерти Миши. Не совсем серьёзно, конечно, но все же. Она была готова к тому, что ей расскажут о настоящем убийце. и знала, что никто так и не узнает, кем он ей является.
— Кого?
Мысленно Верлецкая умоляет, чтобы Равиль назвал иное имя.
И Равиль это понимает.
— Ты знаешь кого.
Надежда тлеет серым пеплом в глазах с каждой секундой всё больше. «Ты знаешь кого»… это заставляет ее панцирь трескаться, а сердце трепетать, разрываясь в груди и забрызгивая клетку из рёбер ошметками. Как завуалированно описано такое простое разочарование. Надо же.
— Знаю…
Звучит почти обречённо.
— Я не знаю, что мне делать… мне страшно, Лиль, понимаешь? — его голос истерически срывается. И тогда-то Лиля понимает. По-настоящему понимает.