выверни ребра наизнанку - болеть перестанет.
Но через вневременное я всё-таки мыслю любовь, а не смерть.
третья.
сквозь холод замогильный
В глазах у Лили - разноцветные фонарики, отблески бенгальских огней и раскачивающиеся на ветру яркие флажки.
Так она близко стоит.
В глазах Валеры - лепестки фиалок, поблёкшие под безжалостным июльским солнцем, замёрзшие во льду гор Оймякона, пронзающие красотой и неудержимостью.
Они тянут руку друг к другу. Словно видят в первый раз. Может быть, так и есть. Всё, что было до этого - яростное, жёсткое, кровавое - растворяется, плавится, растекается каплями и топит, топит жаром второго такого прикосновения. И капельками снова падающих снежинок.
Он держит её за руку, разглядывая сеточку синих вен, оплетающую тонкую кисть. Смотрит и улыбается. Всё той же глупой улыбкой, от которой снова сводит челюсть. Что за странное дежавю...
До точки невозврата ровно три... чего три? Дня, часа, быть может, года?
Две...
Одна...
Лиле следующим вечером звонят, и она почти сразу же снимает трубку, рассчитывая на звонок от матери, но снова мимо. Если мать ей позвонит, это будет величайшим праздником и затмит, пожалуй, победу в Великой Отечественной. Лично для Лили, конечно же, не для всего советского союза.
На другом конце провода слышится знакомый грубоватый голос Полины Филипповны, которая сбивчиво твердит о том, чтобы Лиля бежала в больницу и кофту мишину прихватила. Эмоционально подчеркнув слово срочно, бабушка вешает трубку, не позволяя даже спросить.
И Верлецкая торопливо собирается.
Валера не понимает, почему к горлу подступает рвота - кажется, она поднимается из самого кишечника, настолько ощущение было недопустимо мерзким.
Голову давит скрипящая тишина, и звук такой, будто кость кому-то выламывают, - он будоражит мозг, потому что опасность, смотри, но у тебя есть контроль, и это не ты в крови и в земле, и родители не оплакивают твой изувеченный труп, и почему-то всё всё равно не хорошо.
Он едет в больницу, на сердце неспокойно, а где-то вдалеке слишком знакомый силуэт, нервно подрагивает и паникует. Мелькает мысль: что-то случилось. Но тут же прерывается лилиным восклицанием:
- Полина Филипповна! - Лиля сразу же подбегает. - Что с Мишей случилось? Я кофту его принесла.
Она выглядит до нелепости мило в новом сером пальто и без шапки. Хотя на улице не достаточно тепло, чтобы расхаживать без головного убора, поэтому Валерина фернанделька перекочёвывает на голову Лили, та не особо активно противится, но смотрит как-то непонятливо. И почему-то никто не удивляется такому жесту от Турбо.
Наверное, потому что все всё понимают.
- Ой, Лилька, беда! Побили Мишеньку!
Лиля с недоверием косится на стоящих позади старушки парней, пытаясь понять, они здесь, потому что раскаиваются о содеянном или потому что все-таки друзья Миши. Нет, Верлецкая знала, что друг её не самого счастливого детства в данном отрезке времени был группировщиком, а соответственно, ожидала чего-то подобного. У них ведь что ни день, то новая драка или проблемы с полицией. Но до больниц дела пока не доходило, максимум - просился переночевать, потому что не хотел волновать Полину Филипповну новыми травмами.
Поэтому сейчас вопрос о виновности волновал её очень сильно.
- Это не мы. - Валера поднимает руки, намекая, что сдаётся и совесть его чиста, как только что выпавший первый снег. И Лиле почему-то хочется ему верить.
Она кивает понимающе и помогает бабушке дойти до самой больницы, а оттуда, на удивление, их отправляют в другое здание. Об этом Лиля догадывается ещё до того, как провожающий выводит их на улицу. Верлецкая знает, что здесь всего два соседних: родильное отделение, в которое Мишу бы точно не положили, даже в случае не хватки мест - в коридоре бы ютился. И морг. А это уже было тревожным звоночком. Набатным звоном, если быть точнее, но, к несчастью, точнее, чем слово «морг» в данной ситуации ничего не будет.
И увидев злосчастную табличку, в которую так отчаянно вглядывались и другие, Лиля поняла все. Даже то, что ещё было неизвестно им. В смысле, она знала характер Кирилла, потому что не раз с ним пересекалась. И видела, что он совершенно не способен постоять за кого-то, кроме себя. Если при «своих пацанах» он ещё способен сделать хоть что-то, то в одиночку (или с одним Мишей, который физической силой не особо отличался, но все равно рвался в драку с дикой уверенностью) он испугается. Испугается толпы, испугается возможности собственной кончины или травмы. Даже в обычных драках он получал увечий меньше, чем другие, потому что не лез на рожон, тихо и мирно прятался за чужими спинами, пытаясь сотворить видимость какой-либо деятельности, являясь при этом полнейший нулём во всех аспектах. И с вероятностью в девяносто девять процентов он просто убежал, оставив Мишу один на один с неприятелями.
Лиля была уверена.
И это раздражало.
И это сильно ранило сердце.
Особенно, когда Полина Филипповна засуетилась и вернулась за банкой с бульоном... голодный ведь...
Холодный, мертвый, совершенно несправедливо и бесчестно убитый, но не голодный... больше не голодный.
- Ты точно не видел кто? - спрашивает Зима, вглядываясь в нервного Кирилла, тот, кажется, на грани был, ещё немного и расплачется, вот только...
Ему повезло, отвечать не пришлось. Пришлось терпеть удар.
Весьма сильный, если учитывать физическую подготовку.
Потому что Лиля подскочила к парню и ударила. Со всей имеющейся силой и злобой на ситуацию, так, что его голова отклонилась в сторону, а сам он удивлённо дотронулся до щеки, нащупывая кровь - чужая ладонь ударила в аккурат в область его раны, причиняя боль сильнее, чем рассчитывала сама Лилия - и испуганно глядя на девушку. А Верлецкая в свою очередь замахивается ещё раз, потому что эмоции сдержать не получается. Не выходит, черт возьми.
Как бы она не пыталась быть хладнокровной, сейчас ей хотелось крушить все вокруг.
Как вообще можно сдерживать эмоции в такой ситуации? Даже если Лиля окажется не права, она не откажется от своих действий, никогда не откажется. Потому что, сука, знает, кто такой Кирилл, что он может и что не может. А не может он быть нормальным мужчиной, потому что слабый. Морально слабый человек.
Потому что позволил произойти такой ситуации.
Даже если он не виноват.
Человеческий разум устроен так, что всегда и во всем должен быть виноватый, даже в малейшей и самой незначительной ситуации. А здесь... здесь не мелочь - настоящая смерть такого же настоящего человека, который хотел жить. У которого были свои планы, мечты и чувства. И это всё уже не вернуть. И никакие извинения не спасут. И поэтому Верлецкая нашла козла отпущения. Проще винить кого-то, чем осознавать неизбежность ситуации.
Возможно, в более взрослом возрасте Лиля поймёт, что была не права, а может, останется при своём мнении. Она сама еще не знает. Потому что живёт сегодняшним днем. И сегодня ей ужасно больно, страшно и хочется кричать о несправедливости.
- Ты что творишь? - Зима реагирует первым, сдерживая руку девчонки, та шипит, потому что хватка сильная, потому что прошлые синяки ещё не прошли, потому что злость вырывается из неё любым возможным способом. А Турбо тормозит лишь на мгновение, отталкивает Зиму, глядя с вызовом, давая понять, что не позволит неподобающе относиться к своей... девушке? И сам придерживает Лилю, осторожнее, чем товарищ, но достаточно, чтобы та остановилась.
И Лиля подчиняется. Потому что силы моральные закончились, потому что крик бабушки разрезал воцарившуюся тишину, потому что больно в груди. Будто ребра наизнанку выворачивают и бьют ими в самое сердце, надеясь добить уже.
И вот теперь... теперь мы пришли к тому, с чего начиналась эта история.
«Лиля стоит возле светлого здания с убивающей табличкой «морг», сжимая в тонких пальцах кофту. Смятую, рваную, как исписанный поэтом в порыве уныния лист, что в итоге бросили в дальний, пыльный угол и, казалось, забыли на века. Впрочем, отчасти это и было правдой. В смысле... она была мятой и исписанной. Кровью и чёрной подошвой чужой обуви...
Лиля стоит, сдерживая слезы, потому что крики из здания такие громкие, отчаянные. Такие болью пропитанные, что собственное сердце сжимается, надеясь само себя раздавить, чтобы Не слышать. Не видеть. Не участвовать в творящемся кошмаре...»
Лиля стоит в объятиях Валеры, но больше не чувствует.
- За что? - непонимающе шипит Кирилл. Звучит так искренне, что аж тошно становится. И Лиля едва сдерживает истерический крик, дёргается в руках Валеры, но вырваться не может. Турбо тоже сильный. Сильный, но не пытается ей боль причинить.
Не может себе позволить навредить девушке.
Тем более Лиле.
- Ты знаешь, за что, Кирилл, знаешь.
- О чем ты? - Турбо все ещё не понимает. В целом, никто не понимает. Кроме самого Кирилла, до него всегда до первого доходило, когда дело касалось его собственной шкуры. А сейчас это касается напрямую, и его будущее положение зависит исключительно от слов Лили. И поэтому он выдавливает нервное «я не понимаю, пацаны», заставляя девушку злиться ещё больше. Но она не расскажет правду, даже если сильно прижмет, потому что хочет, чтобы Кирилл сам признался. Ибо признание собственной неправоты гораздо тяжелее, чем извинения.
И ещё отчаяннее Лиля сжимает пальцами руку Валеры. Такой себе антистресс, но лучше, чем могло быть. Выбирать-то не приходится.
- Он сам расскажет. - раздражённо отвечает, сбрасывая руку, а после поворачивается к Кириллу, который испуганно отшатывается. - если не ссыкло, конечно.
Лиля собирается уйти, но из здания выходит милиционер вместе с бабушкой, к той сразу подходят все, успокаивают и пытаются хоть как-то... успокоиться сами. И тогда Ильдар подзывает её к себе. Валера хочет что-то сказать, но лёгкое прикосновение к ладони заставляет его замолчать и позволить девушке самой разобраться во всей ситуации. По крайней мере, Ералаш был и её другом тоже.
Был и остаётся.
Когда Лиля оказывается у накрытого трупа, голова начинает кружиться.
Пусть это закончится!
Это кошмар!
Это все Морфей - властитель сновидений, терзает ее беззащитный разум, заставляя смотреть!
Это не-ре-аль-но!