утром все забыть.
Здесь останется эхо
Полуночных героев
первая
нещадно под снегом
Лиля стоит возле светлого здания с убивающей табличкой «морг», сжимая в тонких пальцах кофту. Смятую, рваную, как исписанный поэтом в порыве уныния лист, что в итоге бросили в дальний, пыльный угол и, казалось, забыли на века. Впрочем, отчасти это и было правдой. В смысле... она была мятой и исписанной. Кровью и чёрной подошвой чужой обуви.
Лиля стоит, сдерживая слезы, потому что крики из здания такие громкие, отчаянные. Такие болью пропитанные, что собственное сердце сжимается, надеясь само себя раздавить, чтобы Не слышать. Не видеть. Не участвовать в творящемся кошмаре.
Стоит, сжимая до боли в пальцах, до не проглаживаемых складок.
Слушает и смотрит.
Самое ужасное - пережить собственного внука.
Слушает и смотрит.
Самое сложное - не заплакать сейчас.
Слушает и смотрит.
Потому что больно.
И не замечает как чужие руки сжимают её плечи, притягивая к себе. Турбо и самому тяжело, но он успокаивает её. Ее, как единственную подругу Ералаша, её, как единственного дорого своему сердцу человека. Успокаивает, хотя сам смотрит в небо, слезы сдержать пытаясь. Губы кусает, кажется, до крови. И жмурится - плакать нельзя.
***
Как и любой плохо спланированный пиздец, в канонах максимально заезженных фильмов-катастроф про гибель всея мироздания нынешнее плачевное положение стало настолько печальным и премерзким не прямо с порога, а началось с чего-то рутинного, привычного и отчасти приятного.
С первого знакомства.
Все началось ранним утром, когда в холодной квартире проснулась Лилия Верлецкая - среднестатистическая школьница и ничем не примечательная девушка. Нет, она была весьма хороша собой, но предпочитала считать себя обычной, ибо «обычные» всегда в безопасности.
Натянув на себя одеяло, она прошлась по всему помещению, медленно собираясь, как старая матрёшка на стеллаже с книгами. Выпила горячий чай. Без сахара, но это не удручало. Сегодня, правда, пришлось и без завтрака обойтись, потому что в холодильнике было пусто, а возле него лежала мертвая мышь (от голода повесилась очевидно) - Барсик постарался, но выглядело весьма говоряще. Бывают вот ситуации, которые можно описать парой фраз и понятно становится, сейчас она и произошла.
И день её тоже самый обычный всегда.
Она на это надеется.
Лиля, сонная, закрывает квартиру, спускается по лестнице, обязательно дважды споткнувшись, поднимается назад, вспомнив, что не выключила утюг, разочаровывается в самой себе, понимая, что и не включала его вовсе. До школы доходит быстро и стойко отсиживает все уроки, получив заслуженную двойку по математике, улыбчиво приветствует Мишу - мальчика на пару лет младше и трепет его по голове, удивляясь, что он подрос. И шарахается от двух дерущихся парней. Те куртку её роняют и в крови пачкают, за что после один извиняется и даже предлагает ей свою, но Лиля у нас самодостаточная девушка, выпускной класс как-никак, отказывается. Бормочет об обратном процессе эволюции и направляется в художественную школу.
Череда неудач на этом заканчивается, как кажется на первый взгляд. Ну что может не так пойти? Рисунок вот даже хорошим вышел, «сносным», как выразился Альберт Филиппович, но это высшая похвала от него, так что... все хорошо, да? До поры до времени так и есть.
Лиля устало вглядывалась в потемневшее небо, рассматривая темную синеву облаков, что так неуютно граничила с мрачной обреченностью советской эстетики. Она жадно следила за мелькающими звездами, прячущимися от людского взгляда за тучами и кокетливо перемигивающимися в моменты их оголения.
Криво усмехается, в очередной раз задумываясь о собственном ущербном патетизме.
Теплее закутывается в шерстяной шарф, импортный, между прочим, отец подарил перед отъездом. Пожалуй, единственная гордость её. Отряхивает несуществующую пыль с замерзших ладошек, улыбается широко, и видит как незнакомый юноша отвешивает шутовской поклон бабульке из квартиры напротив, манерно снимая невидимую шляпу, при этом оставаясь в нелепой фернандельке. Бабушка крестится, замечая хитрющий оскал разбитых губ, и шепчет о потерянной молодёжи.
А Валера восхищённо смотрит на замершую статую - Лилю. Кажется, теряет дар речи. «Красивая» - мелькает в голове. Бледная, в сером пальто, едва-едва освещаемая блеклым светом фонаря, она видится и правда скульптурной. Кажется, что оба не могут пошевелиться. И если Валера вскинет пистолет и выстрелит, то сам же погибнет от рикошета.
Ещё одно движение, и Турбо сорвёт башку.
Упс, уже сорвало.
И как же этом может привести к чему-то плохому?
Снег начинается снова, крупный и частый, пушистый. Пытается прогнать двух подростков с умершей улицы. Но оба стоят и сжимаются от ледышек, колющих внутренности. И хлопья-серебрянки увеличиваются, и бьют так сильно, что сердце где-то в костяной клетке бьётся. Громко и часто. Как снег, но отчаянней и больнее.
- Привет, красавица. - он так широко улыбается, что щеки сводит. А глаза так и светятся. Таким необъятным и звёздным теплом, что отказать ему, кажется, не выйдет. И Лиля понимает - он не плохой. Кажется таким, но нет. Глаза ведь зеркало души, врать не станут. Бабушка говорила, они правду показывают о людях. И его буквально вопят о чистоте намерений. По крайней мере сейчас.
-Привет. - кивает, выдыхая светлое облачко пара, сквозь него парень выглядит ещё интереснее.
- Меня Валера зовут, давай провожу, - в миг оказывается рядом, а улыбка с лица не стирается, пришили будто. - вечером здесь опасно. - и подставляет предплечье, безмолвно говоря: «цепляйся».
Лиля смеётся, но позволяет себе дойти под руку с незнакомцем. Хотя... считается ли он незнакомцем, если назвал свое имя?
- Я Лиля.
И все же... к плохому это приведёт.
Потому что засыпает она с улыбкой, прокручивая в голове приятные события и где-то на подкорке сознания у неё навечно останется брошенное в спину: «пойдешь на дискотеку со мной?».