Из дневника Херонимо де Агиляра
27 июня 1507 года
Прошедшая ночь принесла долгожданное успокоение после свирепого шторма, терзавшего нас многие часы. Однако, невзирая на временное облегчение, мое состояние оставалось тяжёлым. Морская болезнь, что одолела меня вскоре по выходе в море, не желает оставлять тело мое, подобно коварной тени. Она терзала меня до сих пор и лишь на короткие мгновения отступала, давая ложное чувство выздоровления. Пусть я и могу вставать с ложа своего и даже выходить на палубу, но страх, что недуг вернется, гложет меня неотступно. Всякий раз, чувствуя легкость, я боюсь, что снова буду повержен болезнью. Это чувство отнюдь не ново, ибо и в предыдущее моё плавание к Эспаньоле я был схожим образом поражен этим бедствием, и сие знание лишь усиливает мой страх.
В понедельник, едва мы вышли в море, капитан Де Монтехо, как и всегда, полдня провел с пилотом и первым помощником, запершись в своей каюте. Моряки нашептывали меж собою, что сие заседание касалось маршрута, но никто из них не осмеливался выспрашивать, ибо те, кто видел штурмана, что носил записки от капитана, замечали, как тот прячет бумаги в своем кармане и никому их не показывает. Непроницаемость капитана лишь усиливала чувство тревоги, поселившееся в сердцах моряков, а слухи о ненадёжных водах и враждебных берегах множились, подобно ветру, несущему их с одного конца корабля на другой.
После полудня капитан Де Монтехо позвал к себе меня и нашего проводника Отэктея, тогда как Кистаджу остался в каюте. Позднее он поведал мне, что, оставшись один, отправился прогуляться на палубу, где снова с удивлением рассматривал величие корабля. Кистаджу, хоть и пребывает с нами немалое время, всё не устаёт дивиться тому, как белые люди покоряют огромные воды, строя столь величественные судна, коим и стихии морские не страшны. Он часто рассказывал мне, как их племена ходили на небольших лодках, называемых каноэ. Для постройки оной они срубают огромные кедры, а затем выдалбливают лодку из цельного ствола дерева, длина которого прямо пропорциональна высоте срубленного дерева. Нос и корма каноэ всегда приподняты над остальной частью судна, а в движение она приводится с помощью особых вёсел, похожих на наши, но меньшего размера.
Синьор Де Монтехо снова начал расспрашивать Отэктея о землях, куда мы держим путь. Более всего его занимала структура власти туземных племён, организация их городов, а также устройство их войска и вооружение. Отэктей поведал нам, что в тех краях нет единого государства, племена живут разрозненно, каждое под властью собственного короля, хотя все они принадлежат к одному народу, поклоняющемуся одним и тем же богам. Сие казалось мне странным, ибо подобные разрозненные племена, несмотря на единство верований, могли бы легче быть покорены, нежели если бы они составили единое царство. Они воздвигают для своих богов храмы величественные, где совершают жертвоприношения, и не только животных, но и людей. Между собою они частенько ведут войны, однакоже, по словам Отэкотея, кровь, пролитая ради богов, есть величайшая ценность для них. От этого признания по телу моему пробежал холод, ибо мысль о таких варварских ритуалах была мне отвратительна.
Орудия их, как оказалось, весьма примитивны. В их распоряжении есть копья, дубины, кинжалы и нечто, похожее на наши мечи, но изготовленные из крупных морских раковин. Признаться, я не вполне понял, как они сии орудия используют. Среди моряков нашлись такие, кто хохотал над этими примитивными народами, считая, что железо и порох сделают нас непобедимыми перед их хрупкими снарядами. Но в глубине души, мысли мои всё же тревожились, ибо верю я, что в сердцах этих людей есть нечто тёмное и непознанное, что придаёт им силы, о коих мы ещё не знаем.
Поужинав в обществе капитана, я вернулся в свою каюту, где вскоре к нам присоединился Кистаджу, завершивший свою прогулку. В тот вечер погода снова начала портиться, и вскоре разразился шторм, из-за коего я был выброшен из жизни на несколько дней. Всё это время Кистаджу, мой преданный друг, не отходил от моего ложа, беспокоясь за меня. Видимо, он не до конца понимал, что морская болезнь одолела меня, предполагая, что я тяжко заболел чем-то иным. Когда я немного пришёл в себя, мне удалось объяснить ему природу моей болезни.
А вот наш «ах пай», что на их языке значит провожатый, Отэктей, вёл себя всё это время престраннейшим образом. Забившись в дальний угол каюты, он долго бормотал что-то себе под нос. Из его слов было невозможно разобрать что-либо внятное, кроме «Чак, чак, чак» и порою «Хуракан». Затем, словно войдя в поразительный транс, он стал трясти своей головой, затем руками, а под конец — ногами. Этот его ритуал, древний и ужасающий, внушал мне смутные опасения, будто он взывал к силам, что скрыты от нас в веках.
Поначалу меня пугало его поведение, но спустя время я привык к тому и перестал обращать на него внимание, полагая, что он молится своим богам. Сегодня утром, спросив Кистаджу о сём, я получил подтверждение своих догадок: Чак, по его словам, есть дух дождя и вод, а Хуракан — бог всех стихий.
Кистаджу и прежде рассказывал мне о множестве их божеств, но для нас, цивилизованных людей, всё это звучит дико и даже оскорбительно по отношению к Спасителю нашему Господу Иисусу Христу. Сам же Кистаджу, хоть и давно принял святую веру, порой вспоминает своих ложных богов в связи с различными событиями. Когда я делаю ему замечание, он уверяет, что сие лишь глупая привычка, выработанная годами жизни. Стуча себя кулаком сначала по груди, а затем по голове, он повторяет: «Ичиль, ичиль», что значит «внутри».