Глава 4 - Ледяное сердце
Мне было двенадцать лет, когда я осознал: со мной что-то не так.
Не внезапно, не в один миг, это понимание складывалось медленно, как пазл из мелочей, которые раньше я предпочитал не замечать.
Я не чувствовал жалости. Чужая боль не отзывалась внутри ни теплом, ни тяжестью. Сострадание, слово, смысл которого я знал, но самого чувства за ним не находил. Оно существовало где-то снаружи, у других, но не во мне.
Чувство дружбы казалось договором, а не привязанностью. Любовь, красивой выдумкой, чем-то из книг и разговоров взрослых. Я понимал, как нужно реагировать, какие слова говорить, где кивнуть или сделать обеспокоенное лицо, но всё это было лишь имитацией.
И самое странное, меня это не пугало.
Не тревожило. Не вызывало желания «стать нормальным». Будто внутри меня изначально не хватало какой-то детали.
«субъекта». Не друга, именно субъекта.
Мне нужно было понять, что чувствует человек и когда он это чувствует.
Я тогда уже был слишком осознанным для своего возраста, пугающе осознанным. Я наблюдал. Фиксировал. Сравнивал. Боль, радость, горе, гнев, всё это были его эмоции. Чужие. Я не испытывал их сам, я их снимал, как кальку, и примерял на себя. Когда ему было больно, я запоминал выражение лица. Когда он радовался, интонацию, движения, паузы между словами.
Когда злился, напряжение в плечах, сжатые кулаки, резкость дыхания.
А потом повторял. Я ходил за ним по пятам, говорил то, что должен говорить нормальный человек, смеялся там, где это уместно, молчал там, где молчание считалось правильным. Я старательно изображал «норму». Так мы и подружились. Ну... по крайней мере, он считал, что подружился со мной.
Для него это была дружба. Однако спустя несколько месяцев я поймал себя на странной вещи: мне нужно было с ним общаться. Не по расчёту, по внутреннему зуду, который невозможно было списать на любопытство. Я не знал, как это назвать. До сих пор не знаю. Раньше такого не было. Вова стал единственным человеком, кто сумел зацепить во мне что-то живое, не чувство, нет, всего лишь искру. Слабую, почти незаметную. Но она была. Я понимал: при необходимости я могу переступить через него. И до поры до времени он действительно оставался единственным человеком, который был мне хоть сколько-нибудь небезразличен.
А потом я познакомился с его сестрой.
И в ней, тоже, нашёл эту искру.
Я наблюдал, как она радуется самым простым вещам: как у неё загорались глаза, когда ей подарили кассету с мультфильмом. Тогда я впервые поймал себя на мысли, что хочу быть нормальным. Хочу чувствовать так же. Не понимать, а именно чувствовать.
А затем появилась она.
Вика.
Чёрные, шелковистые волосы, голубые глаза, бойкий характер, в меру язвительная, ровно настолько, чтобы не отталкивать, а притягивать. Сначала она была для меня пустым местом. Очередным человеком.
Но потом что-то во мне сломалось... или, наоборот, заработало.
Я не помню, как именно это произошло. Помню только, что мы остались в кабинете вдвоём. Она просто помогла мне, по-человечески.
И именно в тот момент я почувствовал себя обычным.
В груди что-то разгорелось, по телу пробежали мурашки, дыхание стало тяжёлым.
Я испытал до боли незнакомое чувство, тёплое, пугающее, настоящее.
Чувство, для которого у меня тогда не было названия. Мне показалось, будто я прозрел.
До этого я бродил, как слепой котёнок, натыкаясь на стены, не понимая, чего во мне не хватает. А в тот миг словно открыл глаза, и впервые ясно увидел собственную не совершенность.
И именно тогда мне стало стыдно за неё.
С тех пор мы с Викой стали часто общаться. Сначала, случайно, потом, намеренно. Я ловил себя на том, что жду этих разговоров, запоминаю её интонации, жесты, паузы между словами. Мне было важно, что она думает, что чувствует, что скажет дальше. Я всё ещё изучал. Но теперь, уже не как объект.
Теперь я боялся. Боялся снова ослепнуть. Однажды я спонтанно пригласил её погулять, просто погулять. И она согласилась. В тот момент внутри что-то дёрнулось, словно проснулось существо, о существовании которого я раньше даже не подозревал. Оно шевелилось, требовало движения, тянуло меня вперёд. Я шёл и ловил себя на том, что улыбаюсь без причины, что дыхание стало глубже, а мир, будто чуть ярче. Это чувство не было похоже ни на радость Вовы, ни на восторг Ани, ни на спокойствие Вики в обычные дни. Оно было моим.
Я был рад?..
А затем... затем она исчезла. Просто уехала в город. Несколько дней я почти не говорил. Слова существовали где-то отдельно от меня, а я, отдельно от них. Вова это видел. Он что-то говорил, шутил, хлопал по плечу, пытался вытянуть меня обратно, но его голос проходил мимо, не задевая. Внутри было тесно. Что-то давило, сжимало грудь, мешало дышать ровно. Это чувство не жгло, не рвало, оно просто было, тяжёлое, вязкое, медленное. Я прокручивал в голове её голос, её взгляд, ту самую искру, и каждый раз понимал: вернуть это невозможно.
Наверное, это и была грусть.
Да. Именно она. И вот я вновь остался один, с двумя искрами: Вовой и Аней.
Я чувствовал себя идущим по самому краю бездны: шаг влево, и пустота, шаг вправо, притворство, привычная маска, за которой ничего нет. Я балансировал, не зная, зачем вообще держу равновесие.
А потом одна из искр погасла.
Аня умерла.
И в тот день я заглянул в бездну. Она посмотрела на меня в ответ, и я не моргнул. Я вынырнул из лавины воспоминаний, они пронеслись сквозь меня одним мгновением, скомканным и острым, как осколок льда. Я тяжело выдохнул и посмотрел в зеркало.
Из отражения на меня смотрел глаз, кроваво-красный, чужой, будто не мой. Он не пугал. Он смотрел внимательно, изучающе, словно тоже вспоминал всё это вместе со мной. Вдруг хлопнула входная дверь. В прихожей раздались голоса, мама, отец и Вова что-то возбуждённо обсуждали. Я вышел из ванной и направился к ним. Мама заметила меня первой и тут же подошла ближе, внимательно вглядываясь в лицо. Отец не стал тянуть:
- Дима, что у тебя случилось? Вова сказал, что во время прогулки тебе стало пло... - он осёкся. - Господи, что у тебя с глазом?
- Я... я упал, - выдавил я, изобразив виноватый тон.
Мама наклонилась ближе, внимательно осмотрела глаз. - Похоже, капилляры лопнули. Голова не кружится?
- Нет.
Вова стоял чуть в стороне и смотрел на меня виновато, ему явно было стыдно, что он поднял панику. Но в следующую секунду он снова уставился мне в лицо, заметил глаз полностью, и его рот медленно приоткрылся.