Северный Остров

Хижина жила своей жизнью. Кто-то пытался наладить сломанные приборы, кто-то тихо переговаривался о маршрутах. Деревянные стены скрипели от ветра, словно сам остров что-то шептал — тревожное, ломкое.

Тимофей сидел у дальнего окна, склонившись над своей тетрадью. В углу валялась его любимая потрёпанная книга, уже выученная почти наизусть. Он перелистнул её бездумно, даже не читая. Потом снова посмотрел на набросок: там была хижина, чуть покосившаяся, с одинокой фигурой мальчишки у окна.

Рука дрогнула. Он резко захлопнул тетрадь.

Он вспомнил — чётко, болезненно — как это уже было. Когда ему было шесть лет. Сухое официальное письмо, исписанное чужим почерком, которое мама не выпускала из рук. Тёплый голос отца, исчезнувший из дома. Молчание. Мамино лицо, потухшее, как выбитая лампочка.

Сейчас всё было будто снова. Он снова закрывался в себе. Словно кто-то дёрнул за невидимую нить, вернул в то самое тёмное место внутри, из которого он так долго выбирался.

— Тим, ты чего? — услышал он голос. Серёга. Как всегда. — Ты не заболел?

Сергей присел рядом, по привычке ссутулившись. Он заглянул Тимофею в лицо, будто надеялся найти хоть намёк на улыбку. Не нашёл.

— Опять из-за этих… бандитов? — тихо спросил он. — Ну и пусть они сдохнут. Особенно этот Витя…

Тимофей молчал. Только глаза его стали темнее.

— Я ж помню, что ты за него вступался… — продолжал Серёга осторожно. — Говорил, что он не по злости. А теперь что, по любви он в ту сторону полез? Или просто сдохнуть не захотел?

Тимофей выдохнул. Не слова — сдавленный, глухой воздух. Он резко отодвинулся, поднялся и, не глядя на друга, произнёс:

— Он был мне другом. Северин был мне как… — он осёкся.

Как отец, которого не стало. Как взрослый, который не врёт. Как тот, кто смотрит на тебя — и видит не странного, молчаливого пацана, а тебя настоящего.

Он закрыл лицо рукой. Не заплакал. Просто хотел исчезнуть. Спрятаться. Исчезнуть с этого острова. Из этой жизни.

Сергей потёр затылок и буркнул:

— Ну прости, если не вовремя. Просто не могу смотреть, как ты в себя уходишь. Опять. Ты же не робот. И не камень.

— Хочу быть камнем, — тихо сказал Тимофей. — Тогда бы не чувствовал.

Сергей встал. Присел рядом. Подсунул под Тимофея свернувшегося старого щенка по кличке Уголёк — он прибился к ним ещё на побережье. Тёплый, пыльный, живой.

— Ты хоть за него держись, — сказал Сергей. — А за меня потом.

Тимофей ничего не ответил. Но не прогнал. А значит — ещё держится.

Снаружи кто-то громко хлопнул дверью. Хижина словно вздрогнула. Все, кто был внутри, обернулись. В проёме стоял Николай Липаев — уставший, с поцарапанным лицом, с рацией, болтающейся на плече.

— Они двигаются, — сказал он хрипло. — Двое бандитов вышли из лагеря. Идут к скалам. Остальные — пока на месте. Но долго мы в тени не останемся.

Сзади показался Левин. Он выглядел уставшим, но всё ещё собранным. Положил руку на плечо Липаеву — жест одновременно благодарности и тревоги.

— Значит, у нас меньше суток. Или ещё меньше, — сказал он негромко. — Нужно решать, что делать дальше. Хижина — не крепость.

Сергей прижал к себе щенка. Тимофей медленно поднял взгляд. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но потом передумал. Он снова потянулся к своей тетради, но не рисовал. Просто держал на коленях, как броню.

— Тим, — сказал Левин, подходя ближе. — Послушай. Я знаю, ты не обязан мне верить. Но ты должен понимать: не всё потеряно. Пока ты жив, пока ты держишь в руках свою тетрадь — ты не исчез.

— А зачем? — тихо ответил Тимофей. — Ради чего это всё? Сначала — экспедиция, потом — пушки, кровь, предательство. Я сюда не за этим приехал. Я хотел узнать, что за остров. А нашёл… всё то же, что и в городе. Только хуже.

Левин присел рядом. Положил перед ним старую карту — ту самую, которую Тимофей принёс и которую ему передал Игнат. Аккуратно, почти по-отечески.

— Игнат бы хотел, чтобы ты дошёл до конца, — сказал он. — И не ради клада. А ради себя. Ради того мальчишки, который тогда… выбрал не быть как все.

Тимофей посмотрел на карту. Там были те самые места: утёс, лагуна, метка на обрывистом холме. Всё было по-прежнему, и всё было уже другим. Он провёл пальцем по бумаге — и вдруг резко прижал её к себе.

— Я не дам им стереть это, — сказал он. — Ни им. Ни Северину. Никому.

Сергей, сидевший рядом, впервые за долгое время слабо улыбнулся. Щенок гавкнул, будто в знак согласия.

Липаев, оглянувшись на дверь, сказал:

— Если вы что-то задумали, надо решать быстро. Один не дурак. А другой за ним ходит как тень.

Левин встал, посмотрел на Тимофея внимательно. Потом — на Сергея.

— Тогда планируем. Не как взрослые, а как те, кто хочет выжить и сохранить честь.

Тимофей кивнул. Медленно, будто только начинал вспоминать, как это — снова верить.

---

В хижине развернули карту — ту самую, старую, исписанную пометками. Все столпились вокруг. Свет тусклой лампы ложился на бумагу, отбрасывая длинные тени на стены.

— Вот тут — тропа, по которой они ходят, — Липаев провёл линию. — Если не свернут, через пару часов будут вот здесь — у скального уступа.

— Там узко, — заметил Левин. — Камень рыхлый, но ненадёжный. Можно использовать провал.

— Ага, — кивнул Сергей. — Помнишь, Тим, мы туда случайно наткнулись?

Тимофей молча кивнул. Его голос был тихим:

— Там старая шахта. Почти завалена. Но если надавить — обрушится. Я могу провести. Главное — замаскировать.

— Замаскируем, — сказал Липаев. — Один раз — хватит.

Они начали собираться. Кто-то нёс мох и ветки, кто-то искал подходящие палки и камни. Тимофей взял свою тетрадь — привычка, как броня. Он не думал, что сегодня что-то запишет, но без неё было тревожно.

---

Через сорок минут они были у обрыва. Склон уходил вниз, и тропа исчезала в кустах. Чуть дальше — земля, под которой зиял древний провал. Когда-то кто-то рыл там клад, а теперь это могло стать ловушкой.

Сергей спрыгнул первым, проверил устойчивость краёв. Осторожно, но уверенно.

— Если наступят тут — осыпется. Гарантированно.

Тимофей срезал ветки, укладывал мох, набрасывал пыль и листья, чтобы не отличить от настоящей тропинки. Работа была кропотливая, но точная. Он будто снова рисовал — только не в тетради, а прямо на земле.

— Всё, — сказал он наконец. — Лучше не трогать.

Липаев добавил сбоку натянутую нить — верёвку-сигнал.

— Если не попадутся — узнаем, что прошли.

Они спрятались в кустах, чуть в стороне. Дышали неглубоко.

Время тянулось.

Ветер гнал с холма прохладу. Где-то щёлкнула ветка.

Шаги.

Двое. Без разговоров, но тяжёлые, уверенные — точно не свои.

— Из людей Северина, — прошептал Липаев.

Фигуры приближались. Один ступил на край — и земля под ногами провалилась.

— Эй!

Крик — короткий. Второй попытался отпрянуть, но поздно: вместе с камнями и ветками он тоже сорвался вниз.

Тишина. Только пыль клубами поднималась вверх.

Тимофей стоял. Он не улыбался. Но и не дрожал.

— Минус два, — сказал Липаев.

— Они ещё вернутся, — тихо ответил Тимофей. — Остальные. Но теперь — мы не просто беглецы.

Он сжал кулак. Впервые за долгое время он чувствовал, что может действовать, а не только терять.

---

Всё стихло. Дышал только ветер, да потрескивали тонкие ветки за окном. Старые стены скрипели, будто вспоминали своё прошлое.

Тимофей сидел у лампы, снова с тетрадью. Он рисовал. Молча, не отвлекаясь, не задумываясь. Линии шли сами собой: профиль Северина, строгий и упрямый… Витя, какой он был до… всего этого. Игнат — почти забытый, но ещё живой в памяти.

Он не закончил ни один рисунок. На полях — обрывки фраз, бессвязные строчки:

«…он тянул меня наружу, а теперь сам утянул вниз…»
«…остаться человеком сложнее, чем победить…»
«…я не хочу снова быть как было в шесть лет…»

Он закрыл тетрадь. Просто закрыл. Как тогда, в шесть лет, когда впервые понял: папа не вернётся.

Он сжал её в руках и уткнулся лбом в переплёт. Но не заплакал.

Сергей подошёл сзади и сел рядом, даже не глядя на него. Просто рядом. Молчал. Потом тихо:

— Всё не так будет всегда. Ты ведь знаешь.

Тимофей не ответил. Только выдохнул, тяжело, будто вытянули воздух.

— Я тоже злюсь, — сказал Сергей. — За Соловьёва. За Корнева. За Витю. Но не на тебя.

Тимофей всё так же молчал.

— Он не просто предал, — продолжал Сергей. — Он испугался. Все мы чего-то боимся. Только ты — не такой, как они. Ты не сломаешься.

Тимофей повернул к нему лицо. В глазах не было слёз. Но было то, что страшнее слёз — упрямое, тихое одиночество.

— Я устал… — наконец сказал он. — Не от боя. От потерь. От того, что каждый, кого я пускаю внутрь, исчезает или уходит.

Сергей пожал плечами, хмыкнул по-своему:

— Тогда считай, что у тебя теперь бронированная версия меня. Я не уйду.

— Щенок, — пробормотал Тимофей слабо. Почти с усмешкой.

— Да хоть клоп. Всё равно не брошу.

Они замолчали. Было тепло. Даже в этой ветхой, уставшей хижине — было по-настоящему тепло.

Тимофей снова открыл тетрадь. На последней странице начертил новый рисунок. Силуэты: два мальчика. Один стоит, другой — рядом. Не позади. Не впереди. Рядом.

И в этот момент — впервые за долгое время — он почувствовал, что может пройти дальше. Через предательство. Через страх. Через остров.

---

Ночь. Северо-западная часть лагеря. Штабная палатка бандитов.

Меринов вломился в палатку, тяжело дыша. На лбу — пот, под глазами — страх.

— Север… — Он запнулся, оглянулся и понизил голос. — Это… это была ловушка. Они знали. Чёрт, они нас ждали, как будто сами поставили!

Северин сидел за складным столом. Взгляд его был спокоен. Лёгкая тень от лампы гуляла по его лицу, подёргивая бледные скулы, будто он уже слышал это в другой жизни.

Он не сразу ответил. Взял карандаш, сделал пометку в тетради. Только потом поднял глаза:

— Кто ушёл?

— Двое. С тех, кто с нами давно. Кривозуб и Белобрыс, но… — Меринов сглотнул. — Один не вернулся. Второй говорит, что его «схлопнули» какими-то ловушками. Как в кино, честное слово.

— Какого чёрта вы попёрлись туда ночью? — холодно спросил Северин.

— Мы думали, они ослабли… что можно будет прорваться. Там пара пацанов осталась. Вроде. А теперь…

Северин встал. Медленно. Опираясь на трость.

— Значит, они учатся. Быстро. Это плохо.

Он подошёл к стенке палатки, где на булавках висела старая карта — план лагеря, хижин, складов и троп. Провёл пальцем по маршрутам.

— Это Тимофей, — сказал он негромко. — Он начал играть не как ребёнок. Не бежит. Строит. Защищает. Думает. Упрямо.

— Этот мелкий?.. — Меринов фыркнул. — Он же тихоня. С книжкой…

— Тем хуже, — отрезал Северин. — Тихони опаснее всех. Особенно те, кто слишком много видел и слишком мало говорил.

Он снова сел.

— Передай остальным: больше без самодеятельности. Ни шагу, ни выстрела без команды. Они думают, что выносят нас? Пусть думают. Это будет их слабость. И… — он бросил взгляд поверх очков, — если ещё кто-нибудь решит «геройствовать» без разрешения — я лично сломаю ему вторую ногу.

Меринов сглотнул и кивнул, отступая к выходу.

— И ещё, — добавил Северин, не поворачиваясь. — Где Витя?

— Ботан? Где-то был… С Быком вроде был, но потом отстал — говорит, живот прихватило. Наверное, от страха. Почему?

— Потому что у него на лице слишком много мыслей. А такие — начинают сомневаться.

Меринов молча вышел. Северин остался в тишине.

Он открыл свою тетрадь. Написал:

«Есенин Т.Г. перешёл от выживания к сопротивлению. Начинает думать стратегически. Это и страшит, и… радует.
Радует — потому что он больше не ребёнок.
Пугает — потому что теперь мы играем в одну игру. А я не уверен, что хочу победить.»

Он положил карандаш. Улыбнулся едва заметно — без радости.

— А ты растёшь, мальчишка, — пробормотал он. — Прямо у меня на глазах…