Северный Остров

Подготовка к экспедиции шла полным ходом. Гулкие шаги по коридорам школы, списки на дверях, коробки, разговоры взрослых, обрывки фраз. Всё это сливалось для Тимофея в странную какофонию — напряжённую, волнующую.

Однажды вечером мама пришла домой позже обычного. Лицо уставшее, но глаза горели.

— Тим, мы всё обсудили с Сомовым. Ты в списке.

— Правда? — он поднял брови.

— Правда. Но… с Григорием надо будет поговорить. Он против.

Разговор с отчимом был тяжёлым.

— В тайгу его, значит, собрались?! Мальчишку четырнадцати лет! А если что случится?! — Григорий ходил по комнате, размахивая руками.

— Он не один. Там будут Ветров, Сомов, Левин, Северин и его одноклассник Сергей… — спокойно отвечала мама. — И он заслужил. Он уже не ребёнок.

— А если медведь на него нападёт?! А если он провалится куда?!

— Я доверяю тем, кто едет с ним. А главное — я вижу, как он меняется. Он снова живой. И я не хочу это потерять.

Имя завхоза, Олега Павловича Ветрова, подействовало как холодный душ. Его уважали даже те, кто едва знал. Молчаливый, крепкий, с морским загаром и взглядом, от которого даже старшеклассники притихали.

— Если уж Ветров едет… — буркнул Григорий. — Ладно. Пусть едет. Но с одним условием. Чтобы не пикнул потом, если будет трудно.

Мама кивнула. Тимофей просто слушал. Внутри было тихо, как перед бурей.

Ветров встретил их у станции с поистине морской серьёзностью. Седой, обветренный, в рубашке с закатанными рукавами, он стоял у «буханки», облокотившись на капот. Ветер развевал края старой, аккуратно подшитой куртки.

— Ну что, команда, готовы к отплытию? — усмехнулся он. — Кто рвётся к штурвалу, а кто — к кастрюле?

Сомов ухмыльнулся. Левин молча поправил очки. А Тимофей стоял чуть в стороне, с рюкзаком, слушая, как мама тихо спорит с отчимом:

— Он начал говорить, Гриша. Понимаешь? Он думает. Он рисует. Он живёт.

Отчим посмотрел на Тимофея, стоящего, как солдат перед фронтом. Потом выдохнул и кивнул:

— Ладно. Пусть едет.

Когда три школьника и сопровождающих добралась до порта, на причале уже качался корабль — тёмный, строгий, со звучным именем «Северный Полюс» на борту. Над водой плескались чайки, пахло морем и маслом.

Сомов, с папкой в руках и видом настоящего капитана, раздавал указания.

— Есенин! — подозвал он. — Отнеси это Северину.

Тимофей взял лист и пошёл вдоль досок причала. У края стоял Северин, опираясь на трость. Куртка с подогнутыми рукавами, спокойный взгляд — он казался персонажем из далёкой повести.

Тимофей хотел было подойти, но вдруг замер. Чуть поодаль, опершись на ограду, стоял Чернов. Тот самый — с шрамом под глазом. Куртка с застиранным воротом. Он будто случайно оказался рядом. Но взгляд — цепкий, хищный. На секунду они встретились глазами.

Северин это заметил. Подошёл ближе, забрал у Тимофея листок.

— Всё в порядке?

— В порядке, — ответил Тимофей сдержанно.

— Где-то его видел?

— В городе. Один из тех.

— Помни лицо. Но виду не подавай.

Чернов замер, почувствовав на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Северина. В этих глазах не было ни угрозы, ни гнева — лишь холодное, безразличное понимание. И в этом безразличии была своё послание: «Убирайся. Сейчас. Пока есть шанс». Чернов резко опустил глаза, отшатнулся от ограды и, озираясь, быстро засеменил прочь, растворившись в толпе провожающих, будто его и не было.

Они пошли к трапу.

— У тебя шаг, как у моряка, — заметил Северин. — В книжках начитался?

— Может, — отозвался Тимофей. Мысленно он ещё раз поблагодарил Северина — на этот раз молча.

На борту «Северного Полюса» было прохладно. Запах соли, дерева и машинного масла. Тимофей шёл по палубе, трогал поручни. Снасти, люки, штурвал — всё, как в книгах. Он чувствовал: здесь начинается что-то настоящее.

И тут к нему пристал какой-то парень:

— О! Привет! Ты Тимофей, да? А я Витя. Деркачёв. Из параллельного. Мне шестнадцать. Ты, говорят, в шахматы играешь?

Тимофей кивнул, не отвечая. Смотрел на якорный клюз.

— А я — в футбол. Хотя хочу быть археологом. Или пиратом. Вообщем, мечусь пока. А ты кем хочешь стать?

Плечами пожал. Молчал. Но уйти не мог — Витя увязался, как репей.

— Ты, типа, неразговорчивый? Нормально. Я раньше тоже молчал. А потом понял — если молчать, никто не услышит. Вот и говорю. А ты слушай, ага?

Он тараторил — про школу, лагерь, карты у Сомова. Тимофей слушал молча, кивал пару раз. Краем глаза он заметил Северина у люка. Тот сдержанно усмехнулся, глядя на их «беседу».

Запись из Северина, 5 июня:

Есенин Т.Г. — сдержанный, наблюдательный. Внимание распределяет избирательно. Пугается не быстро. Не задаёт лишних вопросов. Не забывает лиц. Чернов замечен — на связь не вступал. Дал понять, что его присутствие нежелательно. Убрался тихо, без скандала. Надеюсь, благоразумия хватит не показываться больше.

Деркачёв В. — говорлив, доброжелателен. Станет раздражать — но может оказаться полезным. Контраст в паре с Есениным любопытный.

---

Они отплыли в полдень. Канаты скрипнули, мотор загудел, и берег стал медленно отдаляться. Тимофей стоял у поручня, прищурившись. Мама махала с пирса, держа за руку Марусю. Сомов что-то говорил в мегафон, Ветров командовал.

На корабле началась суета: кто-то искал свои вещи, кто-то бегал по каютам, Тимофей тихо пробрался на нос и сел в уголке, достал блокнот. Порывы ветра переворачивали страницы.

Он не рисовал — просто смотрел в сторону горизонта.

Ветер пах солью и свободой. Корабль шёл ровно, вода расходилась в стороны. Всё казалось будто из другой жизни — не школьной, не городской. Он был здесь, один, и всё было по-настоящему.

— Прячешься? — прозвучал голос.

Северин. Он стоял рядом, опираясь на трость.

— Или наблюдаешь?

— Наблюдаю, — сказал Тимофей.

— Правильно. Только запоминай — ветер, волны, голоса, запахи. Потом всё это пригодится. Особенно если решишь писать.

Тимофей не ответил, но в голове у него мелькнула мысль: а если бы…

Северин смотрел вдаль. Он что-то записал в блокнот, закрыл и убрал в карман.

— Смотри. Сразу видно — кто зачем сюда приехал. Одни — просто на экскурсию. Другие — за приключениями. А некоторые… хотят забыть. Но море не забывает.

Он кивнул Тимофею и ушёл. Тот остался сидеть.

Позже Тимофей вернулся в каюту. Она была тесной, с двумя койками. Его соседом оказался Витя.

— Вот это круто, мы в одной! — обрадовался тот. — Я, правда, немного храплю… ну, совсем чуть-чуть.

Тимофей сдержанно улыбнулся и полез наверх.

— Знаешь, — продолжал Витя, лёжа внизу, — тут, говорят, где-то настоящие пещеры есть. И ещё брошенная станция. А вон тот мужик, с тростью — он, кажется, кого-то ищет. Ты не замечал? Он всё на тебя поглядывает.

Тимофей притворился, что уснул. Но долго ещё лежал с открытыми глазами, слушая, как шумит море за тонкой переборкой.

Ночью штормило. Волны грохотали о борт, всё дрожало. В каюте темно, только красный аварийный огонёк над дверью.

Тимофей встал, прошёл по коридору, держа за стену. На палубе было пусто, ветер выл, звёзды сквозь облака.

Он стоял и смотрел в темноту. И вдруг — шаги. Кто-то прошёл мимо, не глядя. Это был Хандров — «Шрам». Его широкая фигура на мгновение загородила тусклый свет кормового фонаря, а затем растворилась в тени, будто её и не было.

Тимофей стоял, не двигаясь, пока тот не исчез. Потом медленно вернулся в каюту и лёг, не сказав ни слова.

Наутро всё выглядело как обычно: солнце, чайки, запах каши. Никто ничего не заметил. Кроме Северина. Он мельком глянул на Тимофея за завтраком и коротко кивнул.

Он тоже не спал.