Океан уходит, океан приходит

Когда проводник в первый раз проводит нового странника через врата, он частенько интересуется у своего подопечного: какие у него отношения с религией? А с наукой?
Новоявленный странник смотрит широко распахнутыми глазами и пытается сбивчиво пояснить свои взгляды. А проводник обрывает его тираду и говорит:

− Знаешь, лучше бы тебе быть агностиком.

Или:

− Лучше бы тебе отказаться от мысли понять все.

Или:

− Задавать вопросы − это хорошо, но только не здесь, только не за вратами миров.

И они не отправляются дальше, пока будущий странник не поклянется проводнику, что именно так он и сделает, ну или, по крайней мере, постарается... Конечно, были те, кто нарушал это правило. И терял разум, потому что мир вне пределов твоего собственного не подчиняется никаким законам. И в попытке понять хоть немного, как все устроено, ты попросту сойдешь с ума. Ведь стоит получить ответ на один вопрос, как тут же появится другой. А потом окажется, что эти ответы были вовсе не верными. А новых вопросов становится все больше. А новая, другая вселенная точно смеется над тобой, подбрасывая свежие загадки, нарушая собственные законы.

Нет уж, лучше не задавай вопросы, странник. Изучай каждый мир, куда ты попал, изучай на здоровье. Но не пытайся понять, что такое есть этот мир, например, по отношению к твоему. Другая планета, другая реальность, прошлое, будущее − тебе никогда не узнать этого.

И уж конечно, никогда не задавай вопросов из серии «а кто всем этим управляет?», «а почему все именно так?»

Лучше уж будь агностиком, странник.

Или как там это называется в твоих краях?

Конечно, новообращенные странники бывали разные. Попадались и такие, что почти не задавали вопросов. Кэйанг лично знал четверых, что бросались в новые для них реалии, как спасающиеся от жары бросаются в прохладное озеро. С разбегу и особенно не раздумывая.

Подобному поведению тоже было название. «Эффект сна». Не такой уж и редкий случай среди новичков. Иногда люди считали, что спят и еще не проснулись. А значит, вполне можно полетать. Или поднять народ на восстание. Или сделать нечто такое, чего никогда не осмелился бы сделать в реальной жизни. Это же просто сон. Некоторые странники и свои путешествия воспринимали как те же грезы. Поначалу. Потому что, если с тобой что-то случится в другом мире, нет, ты не проснешься целый и невредимый в своей постели.

Быть странником не так-то и легко. Если ты будешь задавать слишком много вопросов и раздумывать, как и почему все так устроено, ты превратишься в безумца. При этом искренне считая, что прозрел и как никто близок к истине мироздания. А если, напротив, будешь думать слишком мало, так и не очнувшись от эффекта сна, то попадешь в беду.

И быть проводником тоже непросто. Кэйанг сейчас впервые задумался об этом, но он бы лучше поменялся местами с кем-нибудь из людей. Лучше бы не имел он доступ к некоторым, конечно же, не ко всем, но к некоторым тайнам мироздания. Говорил бы о Праотцах с благоговейным замиранием в голосе, со страхом, точно об абстрактной неведомой силе. Но не видел, не слышал. Не знал.

Потому что Творцы Всего и Ничего − по сути, тот же вселенский хаос. Смерч, что преобразует материю в ничто и обратно. Пустота взирает на тебя незримыми и одновременно многое видящими очами. А когда ты глядишь в пустоту, она словно становится частью тебя, не на мгновение, навсегда. Ты − ничто, меньше, чем песчинка. И Кэй чувствует себя до невозможности глупо, когда пытается сказать то, что он собирался, слова, которые недавно казались ему столь здравыми, столь разумными. Хорошо, что он вспоминает об эффекте сна, ведь только убедив себя в полной нереальности происходящего, можно продолжать делать то, что ты делаешь. Пытаться уговорить хаос. Уговорить пустоту. И даже ожидать от нее ответа.

Разумеется, в разговоре используются вовсе не слова, и, требуя разговора с праотцами напрямую − того, к чему редко обращаются и многотысячелетние проводники, ты должен быть готов к совершенно иному.

«Я взываю к тебе оттуда, где не властно время».

И ты также должен быть готов к тому, что Хаос останется глух к тебе. Что ты так и простоишь, раздираемый на части потоками энергии, так и будешь глядеть в пустоту, пока тебя не развеет, пока ты сам не станешь крошечной частичкой Всего и Ничего, настолько крошечной, что даже в твоей памяти тебе будет отказано. Потому что если ты обратился к Праотцам, то выбора нет, стой и жди, пока тебе ответят. Ты не сможешь уйти раньше. А Высшие силы могут запросто не заметить тебя, ведь они − везде и нигде, создают и разрушают. Или они могут просто посчитать тебя незаслуживающим внимания. Такое бывало и с древними, как сам мир проводниками, на что надеялся он, не справивший даже второе столетье? С делом, куда менее чем просто ничтожным по их меркам? Даже по меркам других проводников оно было ничтожным.

«Оттуда, где сам закон жизни не властен, я к тебе взываю».

Пути назад нет.

Главное, что его предупреждали. Те самые «души ветхих словарей», те самые древние существа, присыпанные пылью, что всегда смеялись над ним. Те, что возмущались его похожестью на смертных. Те, что стояли, оцепенев, глядя ему вслед, когда он в прошлый раз покидал канцелярию. Как странно. Теперь же они все отговаривали его. Очевидно, стать частью пустоты куда хуже, чем, например, просто умереть, находясь в одном из смертных воплощений. Настолько хуже, что такой участи не пожелаешь и этому неглубокому, всех раздражающему Кэйангу.

А он не прислушался к ним. Ему казалось, что нет никакой разницы, как именно отправиться к Праотцам, ну да, как же удержаться и не ввернуть именно этот оборот? Не вторник − и все, любая внезапная встреча с сомом может стать последней для тебя. Да, второй день недели − это не только крылья, вовсе нет. Второй день недели − единственный день, когда проводник сохраняет свои силы, находясь среди смертных. Почему сложилось так? Было ли это вызвано необходимостью проредить, разграничить превосходство проводников над своими подопечными? Или необходимостью заставить проводника почувствовать себя человеком? Никто не знает. Никто ничего не знает, и лишь такие как странница Эйллан строят догадки, рассуждают об этом в своих никчемных сочинениях. Его ученик все еще в восторге от этих книжек. Даже подчеркивает наиболее ценные, по его мнению, места. Как, например, про эффект сна. Вот теперь не выходит из головы. После случая с Чешуйкой (которая, к слову, совершенно не годится в качестве живого резерва, лишь пожирает кур и терроризирует деревню своими визгами), он внимательно следил, какие именно аспекты «Теории странствий» интересуют Братишку. Неизвестно, на что может вдохновить его следующий опус этой женщины.

Но все же напоминание об эффекте сна было в чем-то полезно ему. Только по-своему. Не так, как предполагала старая отшельница-графоманка. Эффект сна можно обратить себе на пользу, сделать его своим орудием. Нужно действовать точно во сне. Бездумно и импульсивно. И почти полностью отключить голову. Потому что если включить ее, то станет ясно, что можно сразу идти и присматривать места на кладбище.

***

Но, пожалуй, все же стоило все нормально объяснить Братишке. Час назад, в их, возможно, последнюю встречу. Но это могло слишком затянуться и стать похожим на прощание. И, может быть, следовало помириться с Кимми. Нет, опять-таки это вновь похоже на прощание. Только уходя навсегда, можно так переживать из-за неразрешенных конфликтов и несовершенных поступков. Но на деле нет в этом ничего такого сакрального: все постоянно умирают и оставляют после себя целые полчища негодующих и оскорбленных, оставляют кипы несделанных дел и невыполненных обещаний. Просто уж так принято, о героически откинувшихся − хорошо или никак.

Но кое-какие инструкции нужно было оставить. Что сделал Кэй? Да, впрочем, как всегда. Прощания, наставления − все это было настолько не по его части.

− Трэйнан! Если я не вернусь к четвергу, мобилизуйте все силы и дуйте в Сьюм! − крикнул он тогда через весь двор.

Судя по озадаченному лицу наемника, Братишка (молодец, какой молодец!), так и не проболтался о «прекрасной революционерке». Ну что ж, теперь ему можно было узнать. Кэй вытащил газету из-за пазухи, сделал из нее самолетик и отправил его Трэю прямо в руки. И пока тот вникал, учитель быстренько переместился к своему ученику. Не оглядываясь, зная, что у него очень мало времени.

Его ученик, лучась счастливой улыбкой, которые у нормальных детей возникают при виде пушистых котят, но никак не здоровенной визгливой ящерицы, так и норовящей оттяпать кусок от твоего бока, призывно размахивал обезглавленной курицей, заманивая свою питомицу в загон. Остановился, уставился на него недоуменно. Ящер, рыча, тыкался ему в бок. Оторвет ему голову этот «резерв», непременно оторвет...

− Я рассказал все Трэйнану, − торопливо начал Кэй. − Про Сьюм и Эсси.

Братишка замер, держа тушу птицы на вытянутой руке. Чешуйка выплясывала перед ним, изображая пронзительную дейнонихусовую истерику.
− Но... Он же сейчас рванет туда! − он чудом увернулся от летящей на него раззявленной пасти и этим спас свой нос.

− Помчится, еще как помчится, ученик, а ты давай с ним. Хватайте нашу блондинку и все по домам. Я серьезно, героический поход окончен, доблестные воины разбредаются по родным селам и отращивают животы.

− Как... Ведь Океан...

− Пришел, а куда не пришел, туда скоро дойдет. Но это уже абсолютно не наша проблема.

− А как же Нали? − Братишка даже выронил курицу.

Кэй тяжело вздохнул.

− Я боюсь, что тут уже ничего не поделаешь. Она там, где до нее не добраться. Если тебя утешит, то она вполне жива, здорова, по-своему счастлива... Ни по кому не скучает, потому что не помнит абсолютно ничего.

Долгую тишину нарушало лишь ворчание Чешуйки, терзающей курицу. Затем последовал вполне ожидаемый взрыв.

− Как это ничего не поделаешь, Кэй?!

− Быть может, ты увидишь ее. Поезжай в самый крупный прибрежный город в своем мире. И очень может быть, ты встретишь в порту таких странных индейцев, которые взялись вроде бы из ниоткуда, и ничего они не продают, только ходят и рассказывают истории о морских чудовищах и сорокалетних бурях. А говорят они так плавно, и кажется, будто твой язык родной им, а все их истории такие захватывающие, и оттого, вероятно, правдивые. Хотя ты ни за что не поймешь, о чем это они вещают. Ты увидишь, как они все красивы − и мужчины, и женщины, они будто заколдуют тебя своими речами, а потом исчезнут, и никто не будет знать, откуда пришли эти люди и куда они делись, никто не укажет тебе на корабль, на котором они приплыли, − голос Кэя внезапно погрустнел. − И среди них ты, возможно, увидишь и Налию. Только на имя свое она не отзовется. И не вспомнит, ни тебя, ни Принцессу, ни Варвара, ни старину Кэя. И домой ехать откажется. И безутешным родителям ее ты скажешь: «Ваша дочь уплыла с индейцами на другую сторону Океана. Буду вам вместо нее, в принципе, разница, не столь существенна...»

И по зеленым полям Межграничья словно побежали волны, беспокойные волны, слуги безумной капризной стихии, что способна разлучить навеки. А затем все это наваждение сменилось вполне реальной и ожидаемой бурей:

— Что он тут несет?! − Кимми торопливо спускалась по лестнице. А с другой стороны двора уже слышался голос Трэйнана, очень недовольного Трэйнана, очень разъяренного Трэйнана, Трэйнана, очевидно, обратившего внимание на дату выхода газеты.

Не очень все хорошо получилось. Кэйанг действительно хотел бы, чтобы все вышло как-нибудь иначе. Но было уже слишком поздно, к тому же улаживать скандалы – это тоже не было его сильным качеством. И опять же, это не должно было выглядеть как прощание. Поэтому он лишь обвел глазами эту часть своей команды – злую, недоумевающую, жаждущую ответов, а еще больше – его крови и только потом уже ответов. Он запомнит их такими. А потом он сказал:

— Я ухожу.

Вид у них был свирепый, даже кровожадный, и Кэй мог за них уже особенно не беспокоиться. Даже в кошмарном Сьюме они и то камня на камне не оставят.

— Удачи... – и он растворился в воздухе, улыбнувшись им напоследок, улыбнувшись слегка печально, как мудрый и умудренный годами наставник. Но все были слишком злы, наверняка не поняли и не оценили. Неважно. Потом, он верил, они поймут, поймут, что не такой он был и гад, этот Кэйанг, просто так уж получилось.

А переместился он слишком быстро. И потому − никакой отсрочки, никакой паузы, как он планировал. Ни секунды на то, чтобы перевести дух. Потому что оказался он прямо перед лицом пустоты, и теперь ему оставалось только надеяться на то, что Праотцы ответят ему.

«Там, где заканчиваются все пути и начинаются новые, там, где бушевали волны океана и где раскаленные пески пустыни гонял ветер, я взываю к тебе и жду твоего ответа».

Он на долю секунды склонил голову. А потом началось. Какое-то мгновение было очень спокойно, так, как бывает в самом эпицентре торнадо, прежде чем тебя подхватит и разорвет на части. А затем вихрь поглотил его. Мелькали камни, горы, деревья, здания, даже чьи-то лица. В последние он заглядывал с особой надеждой – каждая пара глаз могла оказаться той, которой Праотцы соизволят взглянуть на тебя. Но это все были лишь лики когда-то живших и теперь давно уже растворившихся в вечности. Он ждал.

Мелькнуло лицо индейца, явно тинета – загорелое и невозмутимое, как море в штиль.

– Ответь мне! – крикнул ему Кэй, но индеец растворился, покачав головой. Потом явился город, лежащий в руинах, и бегущая женщина, что упала на колени перед рухнувшей колонной, и пылающий лес, и волна, огромный вал, что скрыл под собой и город, и лес, и женщину, Кэй думал, что он потопит и его, но нет, он по-прежнему был здесь, а страшной силы ветер рвал его губы. Потом появился корабль – здоровенный лайнер, что вдруг раскололся напополам, и обе части его взмыли вверх. Молния ударила в башню, стоящую на холме. Расколотый циферблат задержался зачем-то у лица Кэя, прежде чем исчезнуть.

«Эффект сна», – снова всплыло в его голове.

– Плевать мне, что за безумие вы мне тут показываете! – вдруг сорвалось у него с языка. – Это все как сон, банальный сон!

Парень с пробитой стрелой грудью прошел мимо, будто не обращая внимания на свою рану. Прошел и упал ничком, чтобы затем по спирали улететь вверх. Клетчатое поле, на котором грустная девочка предлагает шахматному коню красное яблоко. Тучи, набухшие от дождя, выплюнули покореженный автомобиль. На водительском сидении скалился скелет.

– Ответь мне! – потребовал он и у мертвеца, и тот вполне ожидаемо проигнорировал его.

Декорации сменялись все быстрее. Мыслимые и немыслимые сочетания. Смерти и рождения. Метаморфозы. Исчезновения. Все и ничего. Кэйангу уже хотелось закрыть глаза, потому что от этих перемен уже становилось невыносимо, каждая из них будто наполняла его безумием, пульсирующим в висках, отдающим змеящимся холодящим ощущением в груди. Все и ничего. Пустота. Она надвигалась. Она хотела забрать его с собой, чтобы он стал одним из стеклышек в этом калейдоскопе.

Он закричал, так как больше не мог выносить этого, растворился в своем крике. Он понял, что всему этому никогда не будет конца, и ему не будет даровано даже банального развоплощения, он так и останется тут, без надежды на покой или забвение. И лишь безумие его будет крепчать. Чем он станет спустя год? А столетие? А может, это уже продолжается целый век, а то и больше, кто знает?

«Эффект сна, помни о нем».

– Хватит! Услышь меня! Хватит с меня этой чуши! Я... Я могу проснуться!

Или нет.

Глаза упорно не закрывались, тело отказывалось подчиняться, и внезапно крылья, его большие черные крылья развернулись за спиной. И хотя ветер тут же радостно набросился на них, их появление будто придало Кэю сил.

«Ведь сегодня даже не вторник...»

И наступает абсолютная тишина, а очередную метаморфозу поглощает темнота. Темнота, которую не нарушает ни единый луч света, но Кэй рад ей, будто старому другу. Он закрывается своими крыльями и падает. На землю? В бесконечность? В пустоту? Неважно. Он падает, а веки его смежает сон.

Он открывает глаза, когда чувствует на себе чей-то взгляд. Ну кто бы мог подумать. Тинет. Тот самый.

– Нет, серьезно? Почему, если вы мне решили дать ответ, то он должен прозвучать из уст одного из поехавших индейцев? Молю, только не тинетские речи! Это же... бессмысленно!

Он даже пятится назад от индейца. Но тот приближается к нему, и лицо его все так же невозмутимо, и спокоен взгляд под черными бровями.

– Ясно. Никуда не сбежать от мудрости морского народа. Простите меня, о повелители Всего и Ничего! Я не вправе судить... Я благодарен вам... – голос его, правда, звучит несколько скептически.

– Судьба – она как река, – говорит тинет.

– Браво! – Кэйанг хлопает в ладоши. – Вот мне прямо уже полегчало.

– Ты можешь войти в нее и выйти, только ее течение ты не изменишь, – продолжает индеец.

– О! Пошли реки-раки... А я-то думал, вы используете исключительно океанско-морские сравнения...

– Путь ее лежит к океану.

– Ан нет, смотри-ка, без океана никак, ну да, какой из тебя иначе тинет...

– Бывает, – индеец вскинул голову, взглянул на небо, затем перевел безмятежный взгляд на Кэйанга. – Бывает, что тебе суждено упасть в реку и проплыть в ней несколько ярдов. А бывает, что тебе суждено утонуть в этой реке или построить хижину на ее берегу. Вот только путь у реки один, и ничто не нарушит его.

Кэй сжал виски руками.

– УМОЛЯЮ, СКАЖИ НОРМАЛЬНО! Что мне делать? Скажи без этих водяных метафор, я ни хрена не понимаю, о чем ты... Я просто хочу взять нескольких людей, да, людей, и вытащить из этого водоворота, из этой реки, тьфу, ты видишь, я заразился от тебя... Я хочу, чтобы на них не лежало никакой там миссии, потому что они не подходят, я точно знаю. Они слишком... наивные, безумные, непредсказуемые... Я просто хочу, ну вот как тебе объяснить? Я хочу, чтобы никто не утонул в этой реке!

– Вытащить из воды человека – дело непростое, но вовсе не невозможное, – молвит индеец.

– Что? Подожди! Значит?.. Река течет себе, а нам всего лишь нужно было в нее упасть и побултыхаться, да? И можно выползти, когда станет ясно, что ты наглотался воды и рыба норовит клюнуть в пятку? Как у меня получаются тинетские метафоры, а? Правда? Спасибо! – Кэй схватил руку тинета и от души потряс ее. – Благодарю тебя, о неизвестный сын моря, чьими устами говорит высший разум! И я могу идти?

Тинет кивнул.

Кэй, чьи губы подрагивали от подступающего истерического смеха, провел в воздухе рукой, нашаривая тропу. Все так просто... Так сложно, но в то же время так просто. А река впадает в океан...

– Кэйанг! – вдруг окликнул его тинет. Голос его как-то изменился, это не был больше глубокий и спокойный голос типичного представителя морского народа. Кэй обернулся.

– Бывает, люди не желают, чтобы их вытаскивали из воды. И против этого ничего уже нельзя сделать. А бывает, что, пытаясь вытащить кого-то, ты и сам идешь ко дну. Такое тоже случается.

– Очередная водная загадка от тинета? – усмехнулся проводник. Только никакого индейца уже не было. А в груди вдруг возникло смутное ощущение тревоги. Но Кэй быстро избавился от него.

Он спешил, очень спешил. Кто знает, как долго он тут пробыл? Как течет время там, где оно не властно?