Сдвинутая

19.01 — Вечер. Сегодня я провёл почти весь день с Анной. Поставил перед собой задачу — попробовать «сдвинуть» её восприятие обратно, сократить этот странный временной разрыв. Как? Пока не знаю. Но сегодня была наша первая настоящая встреча.

Когда я вошёл и сел на привинченный к полу стул, она, как и раньше, увидела меня лишь спустя несколько минут. Всё это время я не двигался, боясь потерять хрупкий контакт с её взглядом — задумчивым, будто всегда устремлённым в прошлое. Я старался быть максимально предсказуемым: двигался медленно, предупреждал о каждом действии и терпеливо ждал, пока она кивнёт в ответ.

С первых же слов стало ясно — несмотря на амнезию, её разум ясен, как горный воздух. Более того, она уже сама поставила себе диагноз — сразу после вчерашнего визита.

Анна рассказала, как учится есть с закрытыми глазами, полагаясь только на осязание. А потом, с любопытством наблюдает, как её руки берут ложку и подносят к губам, которые она уже чувствует закрытыми. И вдруг — она рассмеялась. Звонко, искренне. Я был ошеломлён. В её положении — сохранить чувство юмора? Это поразительно.

Затем она поведала, что слышит свою собственную речь... спустя несколько минут после того, как произносит слова. Сначала думала, что это галлюцинации. Теперь — понимает, что это просто задержка.

Я решил не касаться её прошлого. Просто говорить. О чём угодно. Надеясь, что случайные ассоциации помогут ей зацепиться за ускользающие фрагменты памяти.

И, к своему удивлению, я давно не испытывал такого удовольствия от беседы. Анна — блестящий собеседник. Её знания литературы заставили меня предположить, что она могла быть преподавателем или писателем. Но потом мы заговорили о биологии — и она поразила меня ещё больше.

Анна не только очаровательна, она — редкое сочетание интеллекта, тонкости и внутренней силы. Нужно лишь привыкнуть, что её ответ приходит через четыре минуты. Что её улыбка вспыхивает с задержкой, как бикфордов шнур, прогоревший до нужной точки.

Мы начинаем приспосабливаться друг к другу. Она пытается угадать мои слова. Я — предугадать её угадывание. Это как вести диалог через медленный, почти древний электронный канал связи. Требуется терпение. Но оторваться невозможно.

Когда я наконец вышел из её палаты, то взглянул в окно. Луна смотрела на меня сквозь звёзды. Боже мой... Уже вечер. А я даже не заметил, как пролетел день.

20.01 — Утро. Сегодня я принёс в палату Анны шахматную доску. Она взглянула на меня с лёгкой улыбкой и неожиданным любопытством: — Это продолжение нашей вчерашней беседы о Лужине и Цвейге?

Я был приятно удивлён. Её память, пусть и фрагментарная, сохраняла интеллектуальные связи. Вчера мы обсуждали «Защиту Лужина» Набокова и шахматную новеллу Цвейга — и теперь она сама связала игру с литературой. Несколько её вчерашних фраз действительно намекали на знание шахматной логики. А любая игра, особенно такая структурированная, как шахматы, может стать мостом между её восприятием и реальностью.

Ровно через положенные четыре минуты Анна оживлённо кивнула, и я начал расставлять фигуры.

Я считаю себя неплохим игроком — даже выигрывал городские турниры среди любителей. Как джентльмен, предложил ей начать белыми. Она охотно согласилась.

Первые ходы Анна делала с радостной улыбкой, будто вспоминая что-то далёкое и приятное. Но уже через несколько ходов я с изумлением понял: передо мной — королевский гамбит, разыгранный уверенно и агрессивно.

Я напрягся. Анна оживилась, её глаза блестели, щеки порозовели, и она шептала что-то себе под нос — с азартом, с детской непосредственностью.

Партия была напряжённой. Я пробирался сквозь её ловушки, как сквозь шахматный лабиринт. В эндшпиле белая проходная пешка угрожала превращением в королеву. Мобилизовав всё своё мастерство, я с трудом свёл партию вничью.

Анна была в восторге. Она смеялась громко, искренне, требовала реванша.

Во второй партии она играла ещё сильнее. Я был переигран — по всем статьям. Если бы не её сияющее лицо и радость от красивой финальной комбинации, я бы, возможно, почувствовал уязвлённую гордость. Но я — врач. И передо мной не просто пациент, а человек, который расцветает на моих глазах.

Я согласился на третью партию, но теперь достал шахматные часы, которые предусмотрительно принёс с утра.

— Анна, теперь мы будем играть на время. Как настоящие шахматисты. Конечно, ваши часы я сдвину на четыре минуты.

Анна слегка нахмурилась. Казалось, само упоминание времени вызвало у неё внутреннее сопротивление. Но затем, с лёгкой иронией, ответила: — Доктор, надеюсь, ограничение времени сблизит наши уровни...

Я не обиделся. Наоборот — её ирония была знаком ясного мышления.

Мы начали с 40 минут. Но сдаться мне пришлось гораздо раньше.

Затем я стал сокращать время. Я ведь силён в блице. И вот тогда произошло то, на что я так надеялся.

В азарте игры Анна начала отвечать быстрее. Сначала — чуть раньше, чем обычно. Потом — почти в реальном времени. И наконец — мгновенно.

Мы обменивались репликами, смеялись, поддразнивали друг друга. Я смотрел на неё и не мог поверить: она здесь, она сейчас.

Это был потрясающий прогресс. Я чувствовал гордость, восторг, надежду. Профессор, без сомнения, захочет опубликовать статью.

Правда, когда партия закончилась, всё вернулось. Восприятие снова отстало. Мы снова оказались по разные стороны настоящего.

Но перед тем как я вышел, Анна подошла ко мне, посмотрела прямо в глаза — и с удивительной ясностью, с той самой задержкой, но абсолютно искренне сказала: — Спасибо, доктор, за ваше шахматное лекарство.

21.01 — Ночь. Мы начали работать всерьёз. Я поднимаю руку, засекаю время. Анна, спустя положенные четыре минуты, подаёт знак, что заметила движение.

Провели несколько экспериментов. Результаты немного колеблются, но задержка стабильно держится около четырёх минут. Четыре минуты — тонкая, но непреодолимая грань, отделяющая Анну от настоящего.

Что ж, пора тренироваться.

Моя идея — использовать её осязание как мост к реальности. Я поднимаю руку, затем касаюсь её ладони. Она мгновенно реагирует — пожимает мою руку. Через четыре минуты она видит, как моя рука только начинает движение.

Мы повторяем это упражнение снова и снова. Я фиксирую время, сверяюсь с секундомером. Кажется, задержка начала сокращаться — на секунды, но всё же. Я записываю результаты.

Мы работали пару часов. Анна устала, но не хотела, чтобы я уходил. Мы снова просто говорили.

Сегодня она рассказывала о звёздах. Вдруг сказала: — Я смотрю на мир, как мы смотрим на звёзды. Их свет идёт к нам миллионы лет. Некоторые уже давно погасли, а мы всё ещё видим их сияние.

Я замер.

— Так что такое четыре минуты ожидания... по сравнению с миллионами лет?

Я не знал, что ответить.

Мне не хочется уходить от неё. И снова я задержался до вечера. Когда вышел, взглянул на звёзды. И вдруг понял — смотрю на них её глазами.Как она смотрит на меня. Взгляд в прошлое. А мне так хочется быть с ней — в одном времени.

22.01 — Вечер. Ура! Сегодня мы с Анной занимались весь день, и к вечеру я построил графики измерений временного сдвига. Прогресс — очевиден. Мы приблизились к трём минутам!

Анна, глядя на график, сказала: — Для меня это как предсказание будущего... видеть, как вы поднимаете руку — раньше, чем это происходит.

Звучит абсурдно. Но для неё — это реальность. Я спросил, помнит ли она нашу первую встречу. И тут меня поджидала новая загадка.

Анна помнила всё. Каждую деталь. Цвет моего халата, пятнышко на ткани, морщинку у глаза, интонации, паузы между словами. Как будто её разум — видеокамера, фиксирующая происходящее с пугающей точностью.

Но свои ощущения она описывала туманно, как обычный человек. Потому что в них не было «сдвига фазы». И да... Я должен признаться себе. Прикосновение к её руке — уже не просто часть терапии. Несколько раз она задерживала мою ладонь в своей. Я не знаю, чем всё это закончится.

23.01 — Ночь. Я переутомился. Или... влюбился?

Блуждаю по коридорам, натыкаюсь на людей. Уже несколько дней не покидаю больницу, ночую в кабинете. Как будто боюсь отдалиться от той комнаты. Но есть результат. Мы сократили разрыв до одной минуты.

И сегодня произошло то, что не должно происходить между врачом и пациенткой.

Во время одного из упражнений Анна вдруг, почти сразу после моего жеста, дотронулась до моей руки... и обняла меня. Я отпрянул. Молча. Не нашёл слов. Она улыбнулась, мягко извинилась и сказала: — Доктор, можете рассматривать происходящее как терапию. Кроме того... я ещё не слышала, что вы сказали. Хотя, наверное, вы промолчали. Минутку... Ну да. Так я и думала.

Я не знал, смеяться или плакать.

24.01 — Ночь. Сегодня Анна рассказала мне о своих снах.

В одном она — ребёнок. Сидит на полу в светлой комнате, строит из кубиков гигантскую пирамиду. Верхний кубик падает — она ловит его в последний момент. Входит отец. Она знает, что это он, не оборачиваясь. Он поднимает её на руки, и башня рушится. Но ей всё равно. Она счастлива. Её труд увидели. Оценили. И забыли.

В другом сне — школа. Сосед-двоечник дёргает её за косу. Она внушает учительнице химии вызвать его к доске. Та, с иезуитской улыбкой, устраивает ему аутодафе из кипящих кислот и щелочей. Остальные ученики вздыхают с облегчением. Анна — дирижирует мучением.

Но самый странный сон — мы вместе. Играем на фортепиано в четыре руки. Синхронно. Гармонично. Аккорды звучат одновременно.

— Там было ещё кое-что... — сказала она, смутившись. — Может, расскажу, когда вы меня вылечите.

Я могу только догадываться. 

Занятия идут успешно. Иногда мне кажется, что она реагирует на мои слова. Или... предугадывает их? 

Я не знаю, где заканчивается её болезнь и начинается чудо. Но я знаю одно: я всё глубже погружаюсь в этот мир, где время — не прямая, а зыбкая река. И в этой реке мы плывём навстречу друг другу.